Последний отзвук леденящего хора растаял в грохоте прибоя, словно его и не было. Но слова Марьи, принесённые ветром, впились в мозг, выжигая каждую букву: «Петли сомкнулись...»
Сердце Рады. Остановилось? Сжималось в ледяном удавном кольце? Игнат замер на краю обрыва, не в силах пошевелиться, пока сотни синих глаз, всплывших из пучины, не начали медленно отступать, тая в чёрной воде, как расплывающиеся кляксы туши. Они уходили, но не сдавались. Издавали тихое, похожее на кипение, шипение, полное древней, нечеловеческой ненависти.
Предупреждение.
Обещание.
Долг.
Бессилие, острое и ядовитое, ударило в голову. Он не мог вернуть карту. Не мог спасти Раду прямо сейчас. Не мог даже подойти к её дому – обезумевший Никита разорвал бы его на части. Он чувствовал себя марионеткой, которую дёргают за нитки невидимые, безжалостные руки.
Ярость, слепая и всепоглощающая, поднялась из самого нутра, сметая страх. Он не был здесь своим. Он был чужаком, вороньём, привлечённым запахом смерти. Но его втянули в эту игру, поставили на кон его жизнь, а теперь – и той, что стала за эти короткие, проклятые дни хоть каплей света в этом царстве тьмы.
С рычанием, больше похожим на стон, Игнат сорвался с места. Не вверх, к посёлку, а вниз, к воде. К ним. К тем, кто дирижировал этим адским оркестром.
Он скатился по крутому склону, осыпая камни и хрустя под сапогами ракушками. Пена, густая и холодная, лизала подошвы его ботинок. Воздух гудел от надвигающейся бури, заряжаясь электричеством и злобой.
– Ну?! – его голос, сорванный, хриплый, был съеден рёвом волн. – Я здесь! Слышите?! Я здесь!
Ответом было лишь шипение, доносящееся из-под воды, будто из огромного котла.
Он наклонился, с трудом разжимая онемевшие пальцы здоровой руки, схватил скользкий, поросший тиной булыжник и изо всей силы швырнул его в чёрную гладь.
Плюх. Ничего.
– Я сказал, я здесь! – другой камень, больше. – Отвечайте, твари!
Всплеск. Молчание.
Он метался по мелководью, хватая и кидая всё, что попадалось под руку: камни, обломки досок, высохшие водоросли. Каждый бросок отзывался острой болью в поражённой руке, но он не останавливался. Это было единственное, что он мог сделать. Жалкий, ни на что не влияющий вызов. Буйство отчаяния.
– Отпусти её! – закричал он, обращаясь уже не к шипящей твари, а ко всей этой слепой, бездушной стихии. – Она ни в чём не виновата! Она дитя этого места! Её предки вам молились! Отпусти!
Вода перед ним забурлила. Не просто волна – нечто массивное поднималось из глубины. Пена сгустилась, приобрела форму, очертания. Воздух наполнился запахом гниющих водорослей, тины и старой, мокрой глины.
Он появился. Не полностью – словно сама вода сгустилась в фигуру невероятных размеров. Глаза – два мутных, жёлтых шара, лишённых зрачков, но видящих всё. Лицо – расплывчатое, словно вылепленное из ила и ракушек, с длинными, спутанными прядями из тины, шевелящимися как живые. Тело – массивная тень в воде, угадывались мощные плечи, покрытые чешуйчатым панцирем из речных камней и налипших раковин. Это был Водяной. Хозяин. Отец.
Игнат застыл, дыхание перехватило. Первобытный ужас сковал мышцы, но ярость всё ещё пульсировала в висках.
– Отпусти её, – повторил писатель, уже тише, но твёрже, глядя в те мутные глаза. – Или я... я не верну то, что вам принадлежит. То, что украли.
Жёлтые глаза сузились. Из глотки Водяного вырвался звук. Глухой, булькающий, подобный переворачиванию огромных валунов на дне. Смех. Устрашающий, полный презрения.
– Ты?... Угрожаешь?.. Мне?.. – голос был подобен скрежету тысячи якорей по дну. – Ничтожество. Червяк, меченый мной. Ты даже не знаешь, что ищешь. Где оно лежит. Только карту потерял, жалкий.
Игнат сглотнул. Холодный пот стекал по спине.
– Я найду. Я знаю, что это не мой отец украл!
– Отец твой... – голос Водяного внезапно потерял насмешливую нотку, в нём зазвучало нечто похожее на уважение, тут же задавленное яростью. – Он чтил нас. Знавал правила. Люди... люди его убили. За то, что был честен. А ты... ты лишь пыль на ветру.
Люди его убили. Слова прозвучали как приговор. Несчастный случай. Не самоубийство. Не тайна. Убийство. Пробирающий до костей холод прошёл по спине. Всё это время он искал следы отца, а надо было искать его убийц.
– Почему она? — выдохнул Игнат, отчаянно пытаясь ухватиться за суть. – Почему Рада?
– Гнев моря пожинает урожай. Но... – огромная, состоящая из воды и тины, рука сделала размашистый жест в сторону чернеющей глубины. – Если бы не приглянулся ты моей дочери... давно бы гнил в моих чертогах. Жалким, слепым тварем.
Дочь? Кто? Мавка? Русалка? Берегиня? На ум пришло Её сияние, её холодную, вселяющую безумие, красоту. Милость? Или часть проклятия?
– Она... она может помочь? Спасти Раду?
Булькающий смех.
– Проси её. Умоляй. Но время твоё на исходе. Четыре дня... Нет, уже меньше. Рассвет близок. А за ним – ночь. И ещё одна. И ещё... Считай, смертный.
Фигура начала расплываться, растворяться в воде.
– Жди! – крикнул Игнат. – Я...
Но Хозяин уже ушёл, оставив после лишь запах гнили и нарастающий гул грозы. Небо почернело окончательно, первые тяжёлые капли дождя упали на лицо Игната. Небо плакало вместе с Бережками. За Митьку? Раду? А может… За него?
Игнат остался стоять по колено в обжигающей холодом воде, чувствуя, как последние капли надежды вымываются из него этим дождём. Он закрыл глаза, мысленно взывая к тому единственному, кто, возможно, услышит.
«Явись. Прошу. Помоги».
Сначала лишь лёгкое свечение под водой, мягкое, перламутровое. Затем оно усилилось, поднялось к поверхности. И Она выплыла из пучины, как воплощённая лунная дорожка. Берегиня. Её влажные волосы струились по плечам, глаза сияли холодным магнетическим светом. Она была прекрасна и ужасна одновременно.
– Ты звал, – её голос звучал пением сирен и шелестом волн.
– Рада, – выпалил Игнат, теряя дар речи от её внезапного явления. – Она умирает. Русальи петли... Ты можешь помочь? Я всё сделаю. Всё, что угодно!
Она смотрела на него без эмоций, словно на интересную ракушку.
– Помочь? – она склонила голову. – Но она уже мертва. Сердце её сжато. Дух на исходе. Слишком поздно, дитя суши.
– Нет! – отчаяние придало ему сил. – Ты можешь! Я знаю! Ты... ты можешь исполнить желание. Если будет уплачена цена. Так ведь?
Лёгкая улыбка тронула её идеально очерченный плавный изгиб губ.
– О? Ты узнал наши правила? Цена... да, всегда есть цена. И ты готов её заплатить? Всё, что я попрошу?
Он не колебался ни секунды. Мысль о бледном, затянутом синими узорами лице Рады жгла изнутри.
– Да. Всё.
– Тогда слушай, – она приблизилась так, что он почувствовал дыхание смерти у самого уха. Но не мог показать страх. – Чтобы разомкнуть петли, нужно уничтожить знак, что их держит. Русалий. Он на суше. Там, где лежит та, что первой привлекла их гнев на этот род. Злата. Найди его. Разрушь. И петли ослабнут. Но помни – цену заплатишь.
Она не стала ничего объяснять больше. Её образ задрожал и растаял в воздухе, как морская пена. Игнат стоял, переваривая сказанное. Могила Златы. Свежие водоросли. Следы волочения. Да, это было логично. Ключ был не в море, а здесь, на земле. Среди мёртвых.
Он повернулся, чтобы выбраться на берег, и вдруг почувствовал на себе тяжёлый взгляд.
На обрыве, очерченный против грозового неба, стоял Григорий. Его могучая фигура была напряжена, кулаки сжаты. Лицо искажено гримасой такой ненависти, что казалось, вот-вот лопнет кожа.
– Колдун! – проревел он, и его голос перекрыл рёв шторма. – Шатался тут! С нечистью беседовал! Как и отец твой, проклятый поп! Всё вы, Соколовы, одной масти! Греховодники! Нашу погибель принесли!
Игнат попытался что-то сказать, объяснить, но Григорий уже нёсся вниз, сметая всё на своём пути. Он не бежал – он обрушился, как селевой поток.
– Ты Митьку погубил! Мою кровинушку! Теперь на Раду глаз положил! Всё село к чёрту свел!
Первый удар, стремительный и точный, пришелся Игнату в грудь. Воздух с хрипом вырвался из лёгких. Он отлетел на несколько шагов, едва удержавшись на ногах. Боль пронзила тело.
– Григорий, слушай... — попытался он выговорить, но рыбак уже был рядом.
– Молчи, гад! Твои слова – яд!
Второй удар – в живот. Игнат сложился пополам, мир померк. Он был слабее, легче, и главное – его съедала изнутри болезнь. Чёрные прожилки под бинтами горели огнём.
– Я... пытаюсь... спасти... – выдохнул он, отползая по мокрому песку.
– Спасти? – Григорий навис над ним, его лицо было похоже на разъярённый лик идола. – Ты всё губишь! Ты принёс нам гнев моря! Это из-за вас, Соколовых! Из-за твоего отца!
– Мой отец ни в чём не виноват! – крикнул Игнат, поднимаясь на колени. – Это вы! Рыбаки! Вы украли у моря то, что ему принадлежит! Я знаю!
Он блефовал. Слова Водяного были туманны, но ярость и отчаяние заставили его сделать ставку.
Григорий замер. Его глаза расширились от изумления, которое быстро сменилось новой волной ярости. Он оглянулся, будто проверяя, не слышит ли кто, хотя вокруг бушевала только стихия.
– Так... Значит, докопался, сучёнок? — прошипел он, пригнувшись к самому лицу Игната. – Ну ладно... Мёртвый всё равно никому не расскажет. Да, мы взяли эту проклятую деревяшку! Она сама к нам в сети приплыла! На удачу! А твой батюшка... – Григорий плюнул. – Возомнил себя святее всех! Узнал про неё. Грозил рассказать всем, вернуть в море! Святой дурак! Да я... я её Руслане хотел... – он запнулся, и в его глазах мелькнула старая, невысказанная боль. – Я её любил! А этот поп встал между нами! Своей нечестивой любовью! Бога гневил! Мешался!
Игнат слушал, не веря своим ушам. Кусочки пазла с страшным скрежетом вставали на свои места. Искал следы отца, а нашёл его могильщиков. Горькая, удушающая ирония сдавила горло.
– Ты его убил... – не вопрос, а констатация. Кошмар был правдой.
– Случайно! – вдруг закричал Григорий, и в его крике послышалась надломленная, почти что оправдывающаяся нота. – Позвали его благословить улов! А он увидел деревяшку в лодке! Бросился к ней, кричал, что нужно вернуть, что мы все умрём! Мы его... мы его держали! А он вырвался, волна... он поскользнулся...
Григорий замолчал, его дыхание стало частым, прерывистым.
– Случайно... – повторил он уже шёпотом, и в его глазах заплясали те самые чёрные искры, что видел Игнат в своём кошмаре. – Но море... оно не прощает... Оно помнит... Оно взыскивает... С виновных... – Его голос стал бессвязным, чужим.
– Семья Волковых... Никита... они тоже виновны? — пытался понять Игнат, цепляясь за любую информацию.
– Никита? – Григорий фыркнул, и в его смехе прозвучала злоба. – Он прятал её у себя на мельнице! Думал, сила в ней есть, что ли... А Злата... – его голос дрогнул. – Злата колдовством своим пыталась дочь уберечь... Заговорила ту деревяшку... Но море потребовало цену! Большую цену! В тот год сколько полегло... И её саму забрало... За то, что против воли нашей пошла!
Отрывки информации складывались в страшную картину. Рыбаки украли статую. Отец пытался помешать и погиб. Никита Волков прятал её. А его жена, Злата, пыталась защитить свою семью колдовством, но лишь сильнее разгневала море, обрекши на гибель и себя, и многих других.
– А Митька? – тихо спросил Игнат, леденея изнутри. – За что?
Лицо Григория исказилось. Боль, ярость и что-то нечеловеческое, одержимое, боролись в нём.
– Сын... мой... – он сдавленно прохрипел. – Предатель… Узнал... от кого-то... Про статуэтку. Про всё... Говорил, надо вернуть... Я его не слушал! Русалки... они в ушах шепчут... злятся... – Он схватился за голову. – В ту ночь... я шёл... проверить, перепрятать... а он... он с тобой был! У воды! Звал тебя, чтоб ты очнулся от морока! Я ему кричал: уйди! Не лезь не в своё дело! А он... – Григорий задохнулся, его глаза стали стеклянными. – Не помню... ничего не помню... Я его схватил… Он вырывался… А потом звон... и он не дышит...
Игнат смотрел на него в ужасе. Перед ним был не просто убийца. Это было пустое место, одержимое злобой и виной, которым давно завладели те, кого он сам когда-то оскорбил своей жадностью. Русалки не просто наказали его – свели с ума, сделали своим орудием. И в этом безумии он убил собственного сына.
Жалость, острая и неожиданная, на миг пронзила Игната, но её тут же затопила волна отвращения.
– Ты... чудовище... – выдохнул Игнат.
Эти слова словно спустили курок. Безумие окончательно затмило разум Григория. Он ринулся вперёд, чтобы схватить Игната за горло.
– Молчи! Всем вам, предателям, одна дорога – на дно!
Он набросился. И в этот момент, по нелепой случайности, его нога ступила на край пенящейся волны, которая только что накатила. Не просто накатила – она будто бы лизнула его сапог с особой злобой.
Григорий, не ожидая этого, на мгновение потерял равновесие. И этого хватило.
Но не для Игната.
Из пены, прямо у самых ног рыбака, выстрелили две бледные, костлявые руки с перепончатыми пальцами. Они впились в его голени с такой силой, что раздался хруст – то ли сапога, то ли кости. Григорий дико взревел от неожиданности и боли.
– Ах ты, тварь морская! — закричал он, пытаясь вырваться. – Я тебе дары носил! Я тебе служил!
Эти слова стали роковыми. Он признался. Признался в сделке, в предательстве своего рода ради милости тех, кого презирал. И море ответило.
Ещё руки. И ещё. Десятки скользких, сильных щупалец обвились вокруг его ног, бёдер, талии. Они потащили его, с нечеловеческой силой, в набегающую волну.
– Нет! – закричал Игнат, забыв про боль и ненависть. Он рванулся вперёд, ухватился за куртку Григория. – Держись!
Но это было как пытаться удержать тонущий корабль. Григорий бился в истерике, его глаза вылезали из орбит, полные уже не ярости, а животного, всепоглощающего ужаса. Он хрипел, захлёбываясь солёными брызгами.
– Отпусти... меня... колдун... – это были его последние слова, полные дикой ненависти даже перед лицом смерти.
Волна накатила снова, больше предыдущей. Она оторвала Игната от Григория, швырнула его на берег, как тряпичную куклу. Он захлебнулся, ослеп, оглох. Когда он смог протереть глаза, залитые солёной водой, он увидел лишь бушующую пену. Руки и фигура Григория исчезли.
Игнат стоял на коленях в пене, давясь солёной водой и собственным бессилием. Тело трясло от холода и пережитого ужаса. Он не чувствовал ни торжества, ни даже облегчения. Лишь всепоглощающую, выжигающую душу пустоту. Ещё одна смерть. Ещё один человек, сгинувший в этой чёрной воде. Как и его отец. Он закрыл глаза, но под веками всё равно стояло искажённое ужасом лицо Григория.
На песке остался лишь один его рваный сапог. И рядом... что-то маленькое, тёмное, выпавшее из кармана его куртки в последней борьбе.
Игнат, кашляя водой, дополз. Это был старый, проржавевший рыболовный карабин. На его защёлке была намотана и прижата тонкая, истрёпанная верёвочка. А на верёвочке — маленький деревянный брусочек, грубо обтёсанный. На одной его стороне было выжжено число: «17». А на другой – крошечное, схематичное изображение якоря.
Якорь. Знак рыбаков. Знак места. И число... Номер поста? Номер буя? Или... номер места на берегу, где они хранили снасти? Там, где убили Митьку. Там, где он и Рада отбивались от русалок.
Это был знак. Последняя подсказка Григория, данная им против своей воли.
Игнат схватил карабин, сунул его в карман. Боль в руке была невыносимой, всё тело ломило. Он едва поднялся и, спотыкаясь, потащился прочь от воды, которая только что поглотила своего обидчика. Он не чувствовал торжества. Лишь выжигающую пустоту и тяжесть ещё одной унесённой жизни на своей совести.
Он шёл, не разбирая дороги, падая, снова поднимаясь. Дождь хлестал по лицу, смывая слёзы, грязь и солёные брызги. Буря бушевала, но теперь ему было всё равно. Он видел смерть лицом к лицу. И понял – самые страшные чудовища не жили в море. Они жили в сердцах людей, отравленные страхом и ненавистью.
Он дошёл до кладбища затемно. В кармане не было ничего, чтобы копать. Ни лопаты, ни даже доски. Пришлось рыть руками. Здоровая быстро стёрлась в кровь, больная – немела и отказывалась слушаться, каждое движение отзывалось огнём во всём теле. Земля была мокрой, тяжёлой, но поддавалась.
Он копал, как одержимый, не думая ни о чём, кроме слов Берегини.
«Уничтожить знак».
Гроба он, к счастью, не достиг – копал в том месте, где видел свежие водоросли и следы. И его пальцы наткнулись на что-то твёрдое, не камень. Он расчистил землю.
Ожерелье. Грубые, высохшие, скрученные в жгуты водоросли, усеянные острыми, как иглы, рыбьими костями и мелкими, чёрными, словно обугленные, ракушками. Даже невооружённым взглядом Игнат чувствовал злобную, тёмную энергию. Знак. Метка. Петля, наброшенная на весь род.
Игнат выдернул его из земли. Оно было холодным и скользким, словно живым. Он попытался разорвать его – жилы на шее натужились, но водоросли лишь растянулись, будто резиновые. Он швырнул его на камень, стал бить по нему булыжником – ожерелье отскакивало, издавая глухой, живой звук, не поддаваясь. Заговорено. Обычным способом его было не уничтожить.
Тогда он сунул его за пазуху и поплёкся прочь, закапывая яму снова руками. Огонь. Печь.
В доме Настасьи светился огонёк. Он вошёл, не стучась. Баба Настя сидела за столом, чистила картошку. Увидев его, она не удивилась, не вскрикнула. Лишь положила нож и внимательно посмотрела на него своими мудрыми, усталыми глазами.
– Опять по миру скитался? На рожон лез? Нечисть дразнил? – спросила она без упрёка, с горькой констатацией.
Игнат лишь кивнул, снимая мокрую куртку. Он дрожал всем телом.
– Не долго уже, бабка, – прохрипел он. – Всё скоро кончится.
– Кончится-то оно кончится, – вздохнула она. – Вот вопрос – как. Ужинать будешь?
– Нет. Спасибо. Можно... можно печь затопить?
Баба Настя подняла бровь.
– Печь? Жарко же на дворе, хоть и гроза. Тебе греться? Простудился, поди.
– Для дела, – тупо ответил Игнат. – Очень нужно. Не получается иначе.
Старуха помолчала, потом махнула рукой.
– Топи, коли охота. Дрова в сенях.
Он накормил печь брусками, раздул огонь. Пламя весело затрещало, освещая его измученное лицо. Затем он вынул из-за пазухи то ожерелье. Оно казалось ещё мерзостнее в свете живого огня.
Баба Настя увидела его и перекрестилась.
– Ох, господи... Русалье зелье. Несибо* же тебе в руки попало. Сжигай, да побыстрее, пока беду на нас не накликало.
* Архаичное, диалектное или просторечное слово, которое раньше использовалось в некоторых регионах (например, на юге России, на Украине) как синоним слов «несчастье», «беда», «зло».
Он не стал медлить. Швырнул ожерелье в самую сердцевину огня.
Оно не сгорело сразу. Зашипело. Затрещало. Из него пошёл едкий чёрный дым, пахнущий гнилью и морем. Пламя на миг почернело, затем вспыхнуло с удвоенной силой, выбросив сноп искр. Послышался тихий, тонкий, как в агонии визг, резанул по ушам и тут же затих. Через несколько минут от ожерелья осталась лишь кучка пепла да острый запах гари.
Игнат почувствовал... ничего. Ни облегчения, ни радости. Пламя пожирало мерзкое творение, но на душе не становилось легче. Слова Берегини эхом отдавались в памяти: «Цена будет взыскана. Позже». Что она имела в виду? Что от него потребуют в обмен на жизнь Рады? Он посмотрел на свою почерневшую руку. Цена уже была высока. Но он чувствовал – это только первый платёж.
Долг уплачен. Часть. И он знал, что делать дальше.
Вышел из дома бабы Насти, не оглядываясь. Дождь почти прекратился. Гроза уходила в море. Он шёл по темному, спящему посёлку, держа в кармане здоровой руки ржавый карабин с цифрой «17».
Он знал, куда идти. Туда, где начало сошлось с концом. Где вода помнит камень. Где убили Митьку. Где он дал обещание защищать Раду.
На краю обрыва, под знакомым одиноким камнем с выбитым якорем и цифрой «17», он снова стал копать. На этот раз земля была мягче. И всего на глубине в пол-локтя лопата (её он всё-таки взял у бабы Насти, пока та не видела) ударилась во что-то твёрдое, деревянное.
Он расчистил землю. Это был небольшой, пропитанный смолой и завернутый в промасленную кожу ящик. Замок давно сгнил, крышка поддалась легко.
Внутри, на мягкой, истлевшей ткани, лежала Она.
Статуя. Вырезанная из тёмного, почти чёрного дерева, отполированного временем и прикосновениями. Женская фигура. Не уродливая русалка, не монстр. Богиня. Дочь моря. Прекрасная, с длинными волосами, струящимися вдоль тела, с лицом, полным спокойствия и печали. В её руках она держала нечто, напоминающее то ли ладью, то ли полумесяц. Это была она. Та самая, что являлась ему. Та, что украли рыбаки. Ключ ко всем несчастьям Бережков.
Игнат взял её в руки. Дерево было на удивление тёплым, живым. Оно пульсировало в такт ударам его сердца и отголоскам прибоя где-то внизу.
Он сидел на мокрой земле, на краю обрыва, сжимая в руках причину всех смертей, всех страхов, всего безумия этого места. Теперь он понимал больше. Понимал цену, которую заплатили его отец, Злата, Митька и многие другие. Четыре дня превратились в три. У него был ключ. Но он до сих пор не знал, что с ним делать. Вернуть? Но как? И главное – кому? Водяному, который жаждет мести? Или его дочери, чьи мотивы были тёмны и непостижимы?
Впереди была ночь. И тихий, настойчивый зов волн. Они знали – он нашёл то, что им принадлежит.