Холодный сквозняк гулял по заброшенной церквушке, заставляя пламя свечи бешено плясать, отбрасывая причудливые тени на лики святых. Игнат, очарованный аурой этого места, чувствовал необъяснимую тревогу. В воздухе витал терпкий запах запустения и чего-то ещё, неуловимо чуждого, заставляющего сердце сжиматься от предчувствия беды.
Его взгляд вновь обратился к массивной иконе Николая Чудотворца, почти полностью скрытой за слоем вековой пыли. Что-то манило к ней, словно невидимые нити тянулись из самой глубины веков. Неуверенно прикоснувшись к раме, Игнат ощутил под пальцами шершавость старого дерева. Доски поддались с тихим, скрипучим стоном, и Игнат с удивлением обнаружил, что икона легко отодвигается, открывая небольшую, потайную нишу. Внутри, словно ждал своего часа, лежал он – старинный дневник.
Обложка из толстой, потёртой кожи грубой выделки казалась живой, словно хранила тепло рук, некогда державших её. Трещины, как морщины местных стариков, покрывали её бурую поверхность, а потемневшие металлические заклёпки тускло поблёскивали в неровном свете свечи. Запах старой кожи, сухой бумаги и чего-то ещё, похожего на соль и тину, заполнил ноздри, перенося в другое, забытое время. Листы дневника были выполнены из плотной хлопковой бумаги, с неровными, обтрёпанными краями. Аккуратные, ровные строки, исписанные не чернилами, а настоящей чернью, принадлежали острому перу, оставившему лёгкий след на пожелтевших страницах. Дневник пах прошлым, тайнами, болью… На титульном листе Игнат заметил странные символы, похожие на руны, выгравированные с особой тщательностью. Рядом располагались сложные чертежи, напоминающие карту звёздного неба, но с неизвестными созвездиями, пробуждающими смутное беспокойство.
Открыв первую страницу, Игнат ощутил леденящий озноб. Заголовок, написанный витиеватым, словно танцующим почерком, гласил:
«Правила Моря – Закон Бережковский».
Под ним чернела запись, судя по выведению, намертво отпечатавшаяся в душе писавшего.
«Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь».
Ниже следовал перечень строгих заповедей, о которых Игнат уже слышал, и которые грубо нарушал последние дни.
«Почитай Море, ибо оно колыбель бытия и могила неминучая. Дыхание жизни дарует, но вмиг может и отнять, словно свечу задуть».
«Не прогневляй Духов Морских, ибо гнев их – буря всепоглощающая, кара небесная, неотвратимая».
«Храни равновесие меж миром людским и стихией морскою, да снизойдёт благоденствие на Бережки, словно манна небесная».
«Не алкай* у Моря боле необходимого, ибо жадность – корень всех зол, проклятие на род твой и судьбу твою».
«Прислушивайся к шёпоту волн, ибо в нём сокрыты тайны минувших лет и пророчества грядущего, словно в зеркале судьбы».
*В старославянском языке и здесь по тексту слово «алкать» означает «сильно желать»
На другой странице шли описания морских духов, будто страницы жуткого бестиария, написанного Знающим все потаённые уголки беспощадного мира.
Водяник
Хозяин пучины, властитель водоворотов, обитает в омутах бездонных, являясь пред очами лишь в час шторма, когда Море в гневе бушует. Обликом – старец с чревом огромным, покрытый тиной, очи – угли пылающие. Лестью заманивает путников, обещая сокровища морские, а затем увлекает в бездну, дабы служили ему вовек. Наипаче страшен в бурю, когда власть его безгранична. Умилостивить его невозможно, лишь избежать гнева, принося жертвы – вещи ценные, украшения дивные, а то и жизни.
Берегиня
Охранница очага домашнего, дарующая знание, вдохновение и процветание. Но за дар сей щедрый требует плату – самое сокровенное, что имеешь. То может быть здоровье, любовь чистая, талант искрометный, а то и жизнь близкого человека. Является в образе девы прекрасной, с волосами цвета грозового неба. Многие ищут её милости, да лишь единицы разумеют, сколь тяжка будет расплата. Остерегайся даров её, ибо плата может оказаться непосильной.
Мавки
Злобные духи утопленниц, чьи души не обрели покоя. Обитают близ водоёмов, где земной путь их прервался. Прекрасны видом, словно заря утренняя, но коварны, аки воды тихие. Заманивают путников в сети свои песнями чарующими и плясками лукавыми, дабы увлечь в бездну морскую, утопить и разорвать на части, мстя за судьбу горькую. Беги от красоты их, ибо то лишь маска, скрывающая злобу и коварство. Беги, не оглядываясь, и шепчи молитвы защитные, дабы спастись от пагубы. Не смотри в очи им, ибо то – смерть неминучая!
Полуденница
Призрак солнца, властелин света ослепительного. Является в час знойный в облике девы прекрасной, с волосами длинными цвета морской пены. Очи её сомкнуты, но взгляд их незримый проникает в душу. Заманивает пловцов неосторожных пением дивным и видениями райскими, обещая прохладу и усладу. Но стоит поддаться чарам её, и увлечёт она в мир грёз подводный, где забудешь ты о реальности и потеряешь себя. Избегай водоёма в полдень и ищи прохладу под сенью деревьев, пока солнце яркое не начнёт угасать. Не смотри в очи ей! Ибо увидишь в них лишь смерть свою – отражение бездны, готовой поглотить тебя. Прикосновение её – ледяной поцелуй вечности, после коего нет возврата.
Купала Предтеча
Муж, олицетворение праздника растерзаний, влюблённых сердцем. Он красив обликом, волосы черны, как ночь, голос привлекает людей смятенных. Он есть дух страсти, на празднике которого, когда он силён, влюблённые часто теряют головы. Он может увести в безумие, если на его пути встретится пара, не соблюдающая закон любви. Оставайся верным выбору своему и избегай празднования в одиночку.
Русалка
Девы прекрасные, но опасные, с волосами длинными волнистыми, лазурными они и цветом морской травы. Голос их завораживает, а танцы на поверхности воды могут увести в вечный сон. Они искушают мужчин красотою своею, но, отобрав у них страсть и нежность, в итоге уводят на дно. Заслышишь песнь русалки – зажми уши и беги прочь, не оглядываясь. Задержишься – угодишь в сети её.
Буревестник
Дух шторма, чьё сердце наполнено гневом морских волн. Облик принимает воробья или птицы чёрной, поющей о приближении беды. Песни его штормы вызывают, он – спутник верный Водяного. Услышав крик его, моряки должны немедленно возвращаться в убежище надежное. Слушай глас моря и отступи пред знаками первыми приближающегося шторма.
Невод
Дух ограждения, призрак, что хранит границы меж миром людским и подводным. С себя он снимает нечто вроде сети и запутывает ею тех, кто осмелится перейти черту. Невод его соткан из тьмы, и лишь тот, кто чтит страхи предков своих, может избежать объятий его.
Игнат вспомнил леденящее прикосновение чего-то невидимого в море и содрогнулся. Будто кто-то заранее составил инструкцию по выживанию в мире славянской мифологии, мире живом, опасном и очень близком к Бережкам.
После нескольких чистых страниц, оставленных словно для будущих записей, начинался дневник. Почерк менялся, становился более личным, трепетным.
Августин Соколов, священнослужитель. Бережки, год 19XX.
Игнат замер. Августин Соколов. Имя отца. Неужели это его дневник? Дыхание перехватило от волнения и внезапно нахлынувшего волной страха. Он судорожно вдохнул, стараясь унять стук сердца, который, казалось, заглушает всё вокруг.
Отец описывал Бережки как место, где переплелись языческие верования и христианская вера. Здесь люди, на первый взгляд суровые и неприступные, скрывали в своих сердцах глубокую доброту и ранимость. Он упоминал о тайнах, которые хранят здешние места, о силах, которые правят этим краем, о необходимости жить в гармонии с морем и его обитателями. Но сквозь строки просачивалась грусть, словно он предвидел грядущую беду.
Игнат огляделся. В углу, укрытая полумраком, стояла старая исповедальня. Подойдя ближе, он коснулся шершавой поверхности дерева. Она была старой, но ухоженной, словно её регулярно использовали. Войдя внутрь, он ощутил гнетущую тишину, нарушаемую лишь редкими порывами ветра за стеной. В узком пространстве крепче витал запах ладана и чего-то ещё, неуловимо печального. Сквозь решетчатое окошко пробивался слабый луч лунного света, выхватывая из темноты аккуратно сложенные листки бумаги.
Они были свёрнуты в тугие трубочки и перевязаны нитками. Игнат взял один из них в руки. Бумага пожелтела, чернила почти выцвели. На листке были записаны грехи – сокровенные тайны кого-то из прихожан, страхи и надежды. Имён не было, но Игнат узнавал знакомые нотки. Фельдшер Зосима, баба Настя, рыбак Семёныч – их исповеди проступали сквозь строки, словно тени прошлого, и от этого становилось не по себе.
Игнат усмехнулся. Копаться в чужом грязном белье ему не хотелось. Он отложил листки в сторону. И тут его взгляд упал на несколько, сложенных отдельно. На них встречалась одна и та же фраза.
«Тот день…»
Почерк на каждом листке был разным, но суть одна – таинственное событие, оставившее глубокий шрам на душах жителей Бережков. Игнат почувствовал холодок, пробежавший по спине. Интуиция – взбесившаяся гончая – рвала глотку, воя об опасности: это ключ, проклятый ключ к разгадке!
Спрятав хрупкие свидетельства в блокнот, словно краденый бриллиант, он вернулся к дневнику.
«Море – это и мать, и могила. Оно даёт нам жизнь, но требует уважения. Я вижу это каждый день, в глазах рыбаков, в шёпоте волн. И чувствую ответственность за каждого, кто отправляется в его объятья».
Августин прибыл в Бережки иеродиаконом*. Ему едва исполнилось семнадцать, когда чёрная ряса осела на его плечах, скрывая юношескую угловатость под строгими складками. Высокий, худощавый, с копной иссиня-черных волос, он притягивал взгляды своей отрешённостью и аскетичной красотой. Взгляд коричнево-красных, как плод камыша, глаз, хранил в себе тайну – тайну сиротства и монастырской жизни, которую он так старался унести подальше от солёных ветров и просторов Бережков. Он казался скорее книжным червём, чем проповедником, привыкшим к суровой жизни рыбаков.
*Иеродиакон – это монах, имеющий сан диакона в православии. Его обладатель имеет право помогать священнику проводить богослужения в церкви.
Старый священник, отец Николай, встретил его у ворот церкви, уставший, но радушный. В его морщинистом лице угадывалась каждая пережитая буря, каждая тихая гавань. Он словно сам был частью этого моря, с его переменчивым нравом и неумолимой силой.
Первое время Августин робел, терялся в незнакомом укладе жизни. Но отец Николай был терпелив, учил не только церковным премудростям, но и понимать язык моря, чувствовать его настроение. Он внимательно слушал рыбацкие байки, полные мистики и суеверий, и постепенно, вопреки своему монашескому воспитанию, начал проникаться местными обычаями. Море кормило Бережки, и его следовало чтить. Августин исполнял «правила», прислушивался к советам старших, и море, казалось, отвечало ему взаимностью. Помогал советом, благословлял на удачный улов. Местные даже начали шептаться, будто у него есть дар, связь с самой стихией.
Однажды отец Николай уехал – его рукоположили в епископа и забрали в город. Августина же, за год до того ставшего иеромонахом, оставили настоятелем. Так он стал духовным отцом Бережков.
Он был искренен и скромен, в вере чист, прост и непоколебим. И тем отличался от других приезжих, что не пытался изменить уклад жизни. Своим старанием он показал, что не просто так прислан, что хочет помогать. И у людей было доверие к нему.
«Русалка, сотканная из солнечного света и морской пены. Её глаза цвета грозового неба, а крик, словно зов чайки, такой же звонкий и вольный. Солнце играет в её волосах. Они словно спелая пшеница. Странное чувство… Будто свет какой-то от нее исходит. Глупости, конечно. Плоть искушает. Нужно больше молиться».
Руслана… Игнат узнавал её черты в своём отражении. Те же серые глаза, та же упрямая линия подбородка. Но копна чёрных волос досталась ему от отца.
Каждое лето в Бережки приезжала девочка. Руслана. Её привозили к дальней родственнице, бабе Марье, то ли тётке троюродной, то ли ещё кем дальней. С самого детства, чуть ли не с пелёнок. Гуляла она всегда с мальчишками, лазила по деревьям, гоняла гусей. То с мячом возится, то палками, как мальчишка. Да и рыбалка ей нравилась.
«Мальчишка в юбке, да и только», – ворчали бабки на завалинке, но Августин видел в ней другое. Руслана, худенькая, гибкая, с копной пшеничных волос, всегда растрёпанных ветром.
«Сего дня видел Руслану. Опять бегала с пацанами к морю. Она словно дикий зверь, вырывавшийся на свободу с каждой каплей дождя. Её взгляд обжигал как солнце, её красота вызывала во мне страх и трепет».
Раз взгляд его случайно упал на неё, когда она с ватагой деревенских пацанят гусей гоняла. В серых, серебром отливающих глазах плескалось море, свобода и неукротимая жажда жизни. Задорно смеясь, она неслась мимо, словно вихрь. Августин замер, как громом поражённый. В тот момент он понял, что его жизнь навсегда изменилась. Испугался, и как мальчишка спрятался за угол.
Шло время, девчонка росла, превращаясь в девицу красную. Августин наблюдал за ней издалека, стараясь не привлекать внимания. Он знал, что его влечение – грех, что он не имеет права даже думать о ней. Но ничего не мог с собой поделать. Дикая, непокорная, словно часть самого моря. Она была опасна, и он чувствовал это на подсознательном уровне.
«Сего дня вступился за Неё. Ярость душила меня. Хотел убить его! Но я – священник. Я не имею права… Я молюсь каждую ночь, чтобы устоять перед искушением. Но с каждой молитвой я всё больше убеждаюсь в бессилии своей веры перед силой моей тоски».
Однажды, возвращаясь после вечерней службы, когда воздух уже наполнили сиреневые сумерки и первые звёзды прорезали бархат небес, Августин стал невольным свидетелем сцены, что заставила сердце его замереть. У самого поворота, где тропинка, извиваясь, вела к реке, Григорий, местный молодец, статный и плечистый, но с чем-то хищным, недобрым в тяжёлом взгляде, загородил Руслане дорогу. Он что-то шептал ей, притягивая к себе за запястье. Руслана, подобно пойманной птице, пыталась вырваться, но хватка его была крепка, как клещи. Августин, ощутив, как внутри поднимается волна недовольства, ускорил шаг.
– Оставь её, Григорий, и не твори зла, – произнёс он, приблизившись. Голос его, обычно мягкий и смиренный, прозвучал нынче несвойственно твёрдо, словно благовест, призывающий к порядку.
Григорий изогнул губы в презрительной усмешке.
– Батюшка? А тебе-то что здесь надо? Защитник девиц явился? Или, может, новый судья?
– Не чини насилия, отойди от девицы, – повторил Августин, неподвижно встав между Русланой и обидчиком, закрывая её собой, словно щитом.
Григорий метнул быстрый взгляд на Руслану, затем вновь на Августина. В глазах его вспыхнула злоба, тлеющая угольками.
– Что, отче, по сердцу тебе эта коса? Только ведь помни, ты – монах, служитель Божий. Тебе – нельзя. А мне – можно.
Августин почувствовал, как кровь приливает к лицу, а кулаки невольно сжались под рукавами рясы. Порыв ответить резко, по-мирски, набатом отдавался в висках, но он глубоко вздохнул, усмиряя бурю. Он не смел опускаться до дерзости, ибо слова его должны были быть подобны елею*, а не огню.
*Елей растительное (оливковое) масло. Здесь, в переносном значении – то, что успокаивает, средство утешения.
– Оставь и уйди с миром, пока не сотворил худшего, – промолвил он, стараясь придать голосу ровность, хотя сердце его билось в груди с такой силой, что, казалось, заглушало все прочие звуки.
Григорий резко сплюнул на траву.
– Ну-ну, посмотрим ещё, кто кого… – прошипел, не удержавшись, толкнул Августина плечом, едва не сбив с ног, и, обернувшись, быстро скрылся в сгущающихся сумерках.
Руслана стояла, дрожа всем телом, точно осиновый лист на ветру. Августин медленно повернулся к ней, склонив голову.
– Всё ли благополучно, чадо? – спросил он тихо, осторожно, дабы не спугнуть.
Она лишь безмолвно кивнула, опустив взгляд.
– Спасибо, отец Августин.
– Не стоит благодарности, сие есть долг мой, – ответил он, стараясь не смотреть на её глаза, полные слёз. Он двинулся прочь, ощущая на себе девичий благодарный взгляд, как невидимую нить, что тянулась вслед. Но в душе его, подобно раскалённому углю, тлела скрытая ярость: ярость на Григория, на его бесчинство; и ярость на себя, за эту незримую слабость, за то, что не смог защитить Руслану по-настоящему, как подобает мужчине, а не лишь кротким словом.
Он был старше. Ему – тридцать, ей ещё нет восемнадцати. Пропасть. Непреодолимая пропасть между его саном, его обетом и её невинной красотой. Он не мог, не имел права даже думать о ней.
Спустя год-два после того, как Августин впервые увидел Руслану, она появилась на одном из молитвенных собраний. Он был удивлён, её образ кружил голову, от чего священник пошатнулся и с силой сжал деревянные края аналоя, чтобы устоять на месте. Она выросла, стала женственной. Руслана стояла в стороне, тихонько крестясь. Платок скрывал волосы, но не мог укрыть взгляд – такой же вызывающий, манящий, как и прежде. Он не мог отвести от неё глаз.
После службы он хотел подойти к ней, но не решился. Страх сковывал его, как цепями. Он понимал, что один неверный шаг может разрушить всё.
Девушка начала посещать церковь чаще. Она приходила не только в дни собраний – приносила цветы из сада бабы Насти, вызывалась помогать с уборкой. Они говорили о жизни, о том, как трудно быть молодым в современном мире, она делилась с ним своими переживаниями, а он – через легенды да верования местные наставлял её. Августин видел, как она смотрит на него украдкой, как краснеет, когда он ловит её взгляд. Он чувствовал её симпатию, её робкую надежду. Это было невыносимо.
«Она становится всё навязчивее. Приходит в церковь каждый день, задаёт вопросы, смотрит своими огромными глазами. Я пытаюсь избегать её, но это бесполезно. Она словно преследует меня. Я должен быть сильным. Я не должен поддаваться искушению…»
– Здравствуйте, отец Августин! – обратилась она к нему однажды, её голос нежной трелью рассёк тишину.
– Здравствуй, Руслана, – ответил он, стараясь не выдать своих эмоций.
– Отец Августин, а Вы верите в любовь?
Его сердце замерло. Он взял паузу, собираясь с мыслями.
– Любовь, Руслана, — это прежде всего служение. Служение ближним. Это значит, что мы должны предавать себя ради других.
Девушка посмотрела на него с недоумением. На мгновение в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на раздражение, но затем она улыбнулась, и Августин почувствовал, как в груди его расцветает что-то, что он старался подавить.
– Вы, отец Августин, должно быть, чувствуете себя одиноко, — сказала она, закусывая губу. – Все эти годы, я думаю о том, что священники жертвуют собой ради других.
Он хотел ответить, но вместо этого лишь кивнул. Ей казалось, что он просто не понимает, каково это – быть молодым и единственным в своих чувствах.
– Отец, – внезапно она осеклась, будто не решаясь продолжить. – А Вас никогда не тянет к жизни вне храма?
Вопрос застал его врасплох. Он хотел сказать, что его судьба в служении Богу, но одновременно в его сердце жила реальность, которую он не желал признавать.
– Это сложный вопрос, Руслана. Моя жизнь в служении и преданности, и вместе с тем, во внутренних терзаниях.
В этот момент между ними возникла странная связь, как будто кто-то сжал в кулак их судьбы. Руслана приблизилась, и в воздухе повисла недосказанность.
«Исповедь её была самым страшным грехом в моей жизни. Она рассказала мне о своей любви, и я понял, что обречён. Теперь огонь горел и во мне».
Однажды Руслана подошла к Августину после службы.
– Отец, можно Вас попросить об исповеди? – тихо спросила она, опустив глаза.
Исповедовать женщин наедине, пока не станешь старцем, – запрещено. В славянских епитимийниках прямо сказано: «Юнеи же иереи сущи отнюд, тъи да не смеет приети ни едину душу к исповеди…»*. Но это Бережки. Здесь всё иначе.
* В полном тексте запрещается молодым священникам исповедовать любого, а монашествующим, окромя старцев, – женщин.
Августин кивнул, чувствуя, как в груди всё сжимается. Он повел её в исповедальню. Там, в полумраке, её голос звучал неуверенно. Руслана сбивчиво говорила о своих грехах, но священник чувствовал, что она скрывает главное.
– Отец Августин, – вдруг произнесла она, подняв на него глаза, полные слёз. – Я люблю Вас.
Её слова, словно удар молнии, пронзили тишину исповедальни.
«Как объяснить ей, что любовь между монахом и прихожанкой — это богохульство? Как сказать, что я не имею права на счастье? Я проклят. Я обречён на одиночество…»
Сердце Августина замерло. Он знал, что этот момент наступит, но не был готов к нему.
– Руслана, - прошептал он, – ты не знаешь, что говоришь. Это невозможно.
– Почему? – возразила она. – Разве любовь может быть грехом?
– Да, если она запретна, – ответил Августин.
– Я не хочу ничего запретного. – ответила Руслана. – Просто хочу быть с тобой.
Августин был потрясён. Он пытался вразумить её, объяснить, что между ними не может быть ничего, кроме боли и разочарования. Но Руслана была непреклонна. Она любила его, и ничто не могло изменить этого.
«Я – слаб. Очень слаб. Я клялся Богу в верности, а сам предал свой обет. Но как можно отказаться от этого солнца? Как можно не любить ее? Прости меня, Господи. Я каждый день молю о прощении, но знаю, что не заслуживаю его».
После того дня они стали встречаться тайно. После службы, в лесу, на берегу моря. Августин знал, что они играют с огнём, но не мог остановиться.
Ему постоянно было страшно и стыдно, что он очерняет себя, своё имя, свою веру грешной любовью. Но каждый раз Руслана убеждала его в истинности их чувств.
«Я пытаюсь найти оправдание своим поступкам. Говорю себе, что любовь – это дар Божий, что мы не можем сопротивляться своим чувствам. Но я знаю, что это ложь. Я обманываю себя. Я – грешник».
Вечерняя мгла окутывала церковь, когда Августин увидел Григория. Губы того исказило презрение, словно яд сочился с них.
– Что, отче Августин, совсем душу потерял? – прохрипел рыбак, и голос его звучал грубо, как плеск волн о борт лодки. – Грех на грехе. Мало тебе обета забвения, так ты еще и девку смутил. Страх Божий не знаком тебе?
Августин вздохнул, чувствуя, как тяжесть греха давит на плечи. «Да разве ты поймёшь, Григорий? Разве знаешь, что у меня в душе творится?» – мысли слова обращал он молодцу, да рта раскрыть не мог. Прав был рыбак.
– Григорий, это разговор не для паперти*, – тихо произнёс, стараясь сохранить спокойствие в голосе. – Давай оставим это между мной и Богом.
* Паперть – крыльцо, прихрамовое пространство.
– Врёшь, батюшка! Моё тут дело! Руслана – мой свет. А ты, лицемер, встал между нами, как стена. Да я людям глаза открою, покажу, что ты за птица! Увидят все змею под рясой!
Пламя гнева попыталось вспыхнуть в сердце Августина, но он осенил себя крестным знамением, стараясь укротить гордыню. «Нельзя злиться, нельзя отвечать злом на зло. Я – раб Его, слуга Божий, и должен помнить о смирении и прощении», – шептал он про себя, словно молитву.
А после вновь приходила она... Её смех звучал как небесная музыка, слова – как откровения. Она делилась мечтами, и в глазах её плескалась такая живая, такая неподдельная радость, что Августин чувствовал себя недостойным даже находиться рядом. Вина грызла его изнутри, терзала душу, но стоило ему увидеть её улыбку, и он забывал обо всём, тонул в этом свете, как мотылёк в пламени. «Господи, прости меня, грешного! Помоги мне вырваться из этого плена, не предать мой долг, не сломать её жизнь...» – молил он в безмолвии, зная, что ответа придется ждать долго, а может, и не дождаться вовсе.
«Руслана – мой ангел, моя погибель. Я не могу без неё дышать, не могу жить без её взгляда, её тепла. Я готов отдать всё, лишь бы быть с ней рядом. Но я боюсь. Боюсь за неё».
После утомительного молитвенного собрания Августин сидел в тени старого дуба, пытаясь унять дрожь в руках. Знойное солнце клонилось к закату, окрашивая листву в багряные тона. Он взял в руки уголь и обрывок старой бумаги.
«Покажи мне её…» – прошептал он, и рука его, словно повинуясь невидимой силе, начала выводить контуры. Сначала – лёгкий набросок, затем – более уверенные линии. Он рисовал Руслану – ту самую, первую, увиденную им в детстве – с дикими, растрёпанными волосами, с горящими от восторга глазами. Она казалась живой, готовой сорваться с бумаги и умчаться навстречу ветру.
Заворожённый, он не заметил, как к нему подошла его муза.
– Что это? – спросила она, заглядывая через плечо.
Августин вздрогнул, словно его застали за кражей. Он попытался спрятать рисунок, но Руслана опередила его, выхватив бумагу из рук.
– Это я? – прошептала она, глядя на портрет.
– Это… просто набросок, – пробормотал священник, чувствуя, как краска заливает его лицо.
Руслана улыбнулась – легко, задорно, словно солнечный зайчик.
– Мне нравится, – сказала она. – Очень похоже.
Она села рядом с ним под дубом, и они долго молчали, глядя на портрет. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в немыслимые цвета.
– Нарисуй меня ещё раз, – вдруг попросила Руслана, – только другой. Более взрослой.
Августин улыбнулся и снова взялся за уголь.
– Только не рисуй меня слишком серьёзной, – добавила, накрыв его ладонь своей, мешая начать. – Я не хочу такой быть.
– А какой ты хочешь быть? – спросил Августин.
– Свободной, – ответила девушка, глядя на море. – Как море.
Он рисовал её, а она смеялась, шутила, рассказывала истории. Они играли в слова, придумывали смешные небылицы, спорили о пустяках. Мир вокруг них исчез, остались только они двое – под сенью старого дуба, в лучах заходящего солнца, объединённые тайной и предчувствием надвигающейся бури.
«Я – проклят. Я совершил непоправимое. Я взял то, что мне не принадлежало. Но, Боже мой, как же я был счастлив! Одну ночь. Всего одну ночь. И теперь мне предстоит расплачиваться за это всю жизнь. Но я не жалею ни о чём. Ни об одном мгновении, проведённом с ней».
В ночь, когда Руслане исполнилось восемнадцать, Августин сломался. Он больше не мог сопротивляться. Он пришёл к ней.
Луна заливала комнату серебряным светом. Руслана ждала его, сидя у окна. Когда он вошёл, она поднялась ему навстречу, смущённо улыбаясь.
– Августин, – прошептала она, боясь спугнуть его.
Он не ответил. Просто обнял её, крепко, страшась, что она исчезнет, растворится, как морская пена.
Он целовал её нежно, осторожно, будто прикасаясь к святыне. Он чувствовал, как её тело дрожит в его руках.
Они провели ночь вместе. Спонтанно, в порыве страсти и любви. Августин почувствовал невероятную лёгкость и в то же время – огромную вину. Он понимал, что перешёл черту, что больше не может скрываться от своих чувств.
– Я люблю тебя, – прошептал он свой приговор, прижимая Руслану к себе.
– Я тоже тебя люблю, – ответила она. – И я хочу быть с тобой всегда.
Но их счастье было недолгим. Вскоре об их отношениях узнали другие.