До поздней ночи Игнат просидел в избе бабы Марьи, словно выжидая приговора. Ветер снаружи не утихал, продолжая завывать свою скорбную песню. Старая травница молчала, лишь изредка бросала на него быстрые, изучающие взгляды. В её молчании чувствовалась какая-то тяжесть, словно она держала в себе неподъёмный груз. Опасение перед неизвестностью постепенно сковывало его, как холодный туман, заползающий в кости.
Наконец, она вздохнула и нарушила тишину. Её голос церковным колоколом разбил те крохи мыслей, что роились в голове писателя.
– Игнатий, ты коли всерьёз правду задумал узнать, не отступай и не позволяй страху глаза застелить. Страх он в твоей голове только. Он как туман, что разум застилает, шепчет сомнения и сеет ложь. А правда она на поверхности, только не каждый её толкует правильно. Знаешь, как говорят? Бабушка гадала, да надвое сказала…
– Это как? – не понял Игнат, чувствуя, как внутри нарастает тревога.
– А вот так, – вздохнула Марья. – То ли дождик, то ли снег; то ли будет, то ли нет. Не всё так просто, как кажется. Будь внимателен, Игнатий, и не верь первому, что услышишь. В Бережках давно уж нечисть поселилась, души людские губит. Оглянись вокруг, да присмотрись… Вроде свои, да очи недобрые.
Она замолчала, глядя куда-то сквозь него. Игнат почувствовал, что разговор окончен.
– Ступай, – махнула она рукой. – Спать ложись. Хватит на сегодня.
Он не стал спорить. Вышел из избы и направился к дому бабы Насти. Бережки ночью встретили его оглушающей тишиной. Ни лая собак, ни криков птиц, ни даже привычного жужжания насекомых. Лишь шелест листьев под ногами и отдалённый шум прибоя. Тишина давила, казалась неестественной, зловещей. Каждый шорох казался подозрительным, каждая тень – угрожающей.
Баба Настя встретила его у порога смурным взглядом. В морщинах на её лице, казалось, можно было утопить всю печаль бережковцев, а в глазах плескалась усталость.
– Ты бы домой поезжал, Игнат, – проворчала она. – Здесь тебе не место. Накликаешь беду.
– Мне рукопись дописать нужно, – ответил он, чувствуя укол вины. – Закончу и сразу уеду.
Она что-то буркнула себе под нос и повернулась, чтобы уйти.
– Баба Настя, – окликнул её Игнат. – А что значит «бабушка надвое гадала»?
Она остановилась, нахмурившись.
– Писатель, а не знаешь, – хмыкнула она. – Вилами по воде писано. Двояко, значит. Неопределённо. Судьба может повернуться любой стороной. В Бережках судьба любит шутки злые шутить.
Ерунда какая.
С другой стороны, слова Марьи уже не ощущались околесицей или бредом старухи.
Словно не желая заводить норовящий сняться с языка разговор, баба Настя скрылась в доме. Игнат вернулся в свою комнату. Беспорядок, который он здесь устроил, неприятно бросался в глаза. Совесть неприятно кольнула под ложечкой. Старушка наверняка видела всё это. Он собрал разбросанные листы и сел за стол.
Нужно записать всё, что он видел, всё, что думает. Распутать этот клубок лжи и докопаться до правды о смерти Митьки. Он взял перо и принялся писать:
Митька мёртв.
Его нашли на берегу. Я видел его… лицо. Бледное, искажённое гримасой ужаса. Глаза широко раскрыты, словно он до последнего момента пытался разглядеть своего убийцу. Знал ли он его?
На шее – тёмные следы. Зосима Яковлевич говорит, что его задушили.
Кто? Зачем? Кому понадобилось убивать молодого, крепкого парня? Полуденница? Мавка? Кто-то из людей?
Мне кажется, что-то здесь не так. Слишком много вопросов и слишком мало ответов. Что, если это связано с моим отцом? С тем, что я ищу? Нужно узнать больше. Нужно поговорить с теми, кто знал Митьку.
Нужно найти убийцу.
Он остановился, задумался. Что он может сделать для Митьки? Как отблагодарить его за то, что тот спас его в первый же день? Единственное, что он мог – раскрыть правду о его смерти. Он взял карандаш и начал рисовать. На листе постепенно появлялись черты лица молодого рыбака. Широкое, открытое лицо, с глазами цвета морской волны и доброй улыбкой. Густые, светлые, брови слегка нахмурены, словно он о чём-то задумался. Сильные руки, натруженные работой. Игнат хотел запомнить его таким – живым, настоящим.
Отложив карандаш, он расстелил кровать и лёг, но сон не шёл. В голове роились мысли, не давая покоя. Тогда он решил заварить себе чай из трав, как советовала баба Настя. Она говорила, что если заснуть не выходит, нужно взять щепотку сушёной мяты, немного душицы и цветков ромашки. Залить кипятком, дать настояться минут пять и выпить маленькими глотками, думая о хорошем.
Хорошем, хах.
Игнат так и сделал. Аромат трав наполнил комнату, немного успокаивая натянутые нервы. Он вышел на крыльцо, сел на пороге, вдыхая свежий ночной воздух и потягивая горячий напиток.
Вдруг за забором мелькнул какой-то силуэт. Тонкий, хрупкий. Словно марево.
Показалось?
Он окликнул. Силуэт замер, а затем из тени вышла девушка.
Она была необычайно красива. Длинные тёмные волосы рассыпались по плечам, большие ореховые глаза светились ещё ярче, видно, после долгих часов рыданий; смотрели с тревогой. Тонкий прямой нос, чувственные губы, бледная кожа… Она казалась неземным созданием, словно сотканным из утренней росы и тумана.
Стоп. Снова чудится?
Игнат тряхнул головой, стараясь отвести наваждение.
– Вы тот писатель, который с Митей ходил? – тихо спросила она, оглядываясь по сторонам, будто боялась, что их подслушивают.
Не почудилось.
– Да, – вздохнул Игнат, внимательно изучая её лицо.
– Не мог он утопнуть, – прошептала девушка. – Чтил он море. Оно не забирает тех, кто дорог. Мавки утаскивают тех, в чьём сердце никого нет, или тех, кто предать может. А у Мити сердце полно было. Но мне никто не верит. Говорят, умом тронулась.
Игнат заварил ещё кружку чая и предложил ей присесть рядом. Она согласилась.
– Меня Радой зовут, – тихо сказала она, устраиваясь рядом с ним на ступеньках. – Я дочь мельника. Мы с Митей… дружили. Но нравился он мне. И я ему. Мы встречались по ночам и гуляли по берегу моря, разговаривали обо всём на свете. Он был таким добрым, таким чутким… В ту ночь он был какой-то встревоженный, хотя и не показывал этого, да оглядывался всё время, словно кого-то боялся. Я спрашивала его, что случилось, но он только отмахивался, говорил, что всё в порядке. Но я чувствовала, что он что-то скрывает. Словно тень за ним гналась.
Голос её дрожал, а глаза наполнились слезами.
– Я уверена, что это не несчастный случай, – продолжала она. – Кто-то убил его. И я не успокоюсь, пока не узнаю, кто это сделал. Даже если мне придется обратиться к нечистой силе.
Игнат почувствовал, как в груди поднимается волна сочувствия. Он обнял Раду за плечи, стараясь её успокоить.
– Я разберусь во всём, – пообещал он. – Я узнаю правду о смерти Митьки.
Но не много ли он обещал?
Ей немного полегчало от его слов. На лице появилась слабая улыбка.
– Спасибо, – прошептала она. – Только будь осторожен. Здесь не все те, кем кажутся.
Снова. Они повторяли одно и то же, да Игнату невдомёк было, что скрывалось за этими предупреждениями.
Он предложил проводить её, но Рада отказалась.
– Лучше не надо, – сказала она. – Здесь ходят всякие… Да и недалеко мне.
Взглядом он проследил за тем, как девушка юркнула за калитку и под покровом ночи вновь обернулась лишь тенью. Игнат почувствовал, как внутри нарастает решимость. Нужно найти убийцу Митьки. Нужно докопаться до правды.
Вернувшись в дом, он лёг спать. Ему ничего не снилось.
Поутру он спросил у бабы Марьи, нет ли у неё чего-нибудь вроде матраса. Лодкой он управлять не умел, а матрас – самое то, чтобы плавать по мелководью. Она нашла старый, надувной. Игнат накачал его и отправился к морю. Тянуло его туда. Да и осмотреть место гибели Митьки он хотел.
На берегу он ничего не нашёл. Местные, которых он встречал, старались не смотреть ему в глаза, словно он был зачумлённый. Они отворачивались, переходили на другую сторону улицы, делали вид, что не слышат его вопросов. Их страх и настороженность заставляли Игната чувствовать себя ещё более одиноким и потерянным.
Солнце, словно раскалённый уголь, висело в зените, выжигая последние следы утренней прохлады. Волны лениво накатывались на берег, облизывая горячий песок белой пеной. Игнат, полулёжа на надувном матрасе, прикрыл глаза, стараясь уловить хоть дуновение ветерка.
Он опустил руку в воду, ощущая приятную прохладу. Солёная влага ласкала кожу, словно приглашая в свои объятия.
«Тишина моря обманчива, как улыбка мертвеца», – пронзила его мозг навязчивая мысль. Он попытался её отогнать, как назойливую муху, но она уже пустила корни в сознании, отравляя безмятежность.
В следующее мгновение напускное спокойствие взорвалось, словно мыльный пузырь. Вместо ласкового прикосновения прохладной воды Игнат ощутил ледяную, нечеловеческую хватку. Когтистая, склизкая рука вырвалась из бездны и впилась в его запястье. Не успев даже осознать, что происходит, Игнат издал хриплый, полный ужаса крик, который тут же потонул в плеске волн.
Он чувствовал, как нечто распороло кожу до костей и мяса. Острая, обжигающая боль пронзила его руку, словно её придавили раскалённым утюгом. На мгновение Игнату даже показалось, будто кто-то вырвал кусок плоти, оставив зияющую рану. Он увидел, как вода вокруг окрашивается в красный цвет. Игнат попытался вырваться, но хватка была мёртвой, словно капкан. Его тянули вниз, в холодную тьму, где солнечные лучи теряли свою силу, а надежда превращалась в лёд. Боль была такой нестерпимой, что он перестал чувствовать что-либо, кроме неё. И что-то шептало на ухо слова проклятия, от которых стыла кровь.
Игнат уже не пытался сопротивляться, тело сковал ужас и оцепенение. Его начало топить. Перед глазами проносились обрывки воспоминаний: мать, детство, первая любовь… Всё угасало. Вдруг, словно из последних сил, рука разжала хватку. Игнат вынырнул на поверхность, захлёбываясь солёной водой.
Левая рука повисла плетью, кровь продолжала хлестать из раны. Боль – нестерпимая, изматывающая – пульсировала в каждом нерве. Сознание мерцало, готовое погаснуть. В агонии он перевернулся на живот и, загребая здоровой рукой, начал отчаянно грести к берегу. Каждое движение отдавалось адской болью в раненой руке, но страх смерти был сильнее. Адреналин гнал его вперед, заставляя забыть об усталости и боли.
Вдалеке показалась небольшая лодка.
«Помогите! - попытался крикнуть он, но из горла вырвался лишь жалкий хрип. – Да что ж такое-то!». Игнат попытался позвать на помощь, но его голос тонул в шёпоте моря. Лодка приближалась. Он разглядел в ней двух человек. Они смотрели на него, как на барахтающуюся в воде чайку, но ничего не предпринимали. Их лица были скрыты тенью. И это безразличие пугало больше, чем сама смерть.
«Да гори вы в аду, черти!» – пронеслось в голове, но губы не слушались.
Берег казался недостижимым, но Игнат продолжал грести, словно одержимый. Он уже не чувствовал ни рук, ни ног, только жгучую боль в руке и отчаянное желание выжить. Наконец, он ощутил под собой твёрдую землю. Из последних сил он выполз на песок, обессиленный и окровавленный.
Очнулся Игнат на жёсткой кушетке в полумраке избы. Пахло травами, дымом из печи и чем-то терпким, лекарственным. Бабка Марья что-то бормотала над его рукой, промывая рану отваром. Фельдшер Зосима Яковлевич лишь развёл руками, констатировав рваные раны и выписав какую-то мазь, в эффективности которой сомневался сам.
«На подтверждении известных фактов его познания и заканчиваются», – про себя хмыкнул Игнат.
Зосима Яковлевич, бережковский фельдшер, давно уже превратился в тень былого целителя. Пятьдесят с хвостиком лет пропечатались на его лице картой морщинистых горестей, приправленных спиртным. Сын выходцев из Греции, он, казалось, вобрал в себя всю ностальгию по южному солнцу, так и не прижившись к суровым бережковским ветрам.
Лысина, обрамлённая редкими прядями по бокам, словно наполовину обглоданный колос, обнажала розовую кожу, поблёскивавшую на солнце. Тяжёлые очки в дешёвой оправе криво сидели на переносице, но не скрывали, а скорее подчёркивали мутный, угасший взгляд. Коренастый и приземистый, Зосима казался словно вросшим в землю, придавленным бременем разочарований.
Когда-то его руки, чуткие и умелые, облегчали боль, вытягивали из лап смерти. Теперь же они дрожали, выдавая многолетнюю дружбу с зелёным змием. Слухи ходили, что поначалу лечил он знатно, травы знал, отвары варил чудодейственные. Но потом, словно променяв талант на содержимое бутылки, стал Зосима скорым на расправу – настойки всем направо и налево, да советы в город ехать, к настоящим докторам.
Его голос, скрипучий, словно старая телега, был под стать всему его облику. В нём слышалась безнадёжность, усталость и какая-то тоскливая обречённость. Он напоминал о времени, что неумолимо уходит, оставляя после себя лишь сожаления и похмельный синдром. Зосима Яковлевич был живым укором, ходячим предупреждением – не дай спиртному сломать тебя, иначе станешь таким же, как я.
Игнат смотрел на перебинтованную руку и не мог поверить, что остался жив. Острая боль немного утихла, но пульсировала вопросами в подсознании, напоминая о пережитом кошмаре. Что это было? Что его схватило? Животное? Вряд ли. Слишком сильная хватка, слишком леденящий ужас. И почему те двое на лодке даже не обратили внимание?
Прибывший в Бережки в поисках вдохновения, он теперь искал правду. Что схватило его в море? Какую тайну скрывает этот тихий, на первый взгляд, городок? Кто убил Митьку? И что означают эти страшные рваные раны на его руке, которые, казалось, не заживали, а лишь колко отсчитывали известный одному ритм. Ритм приближающейся смерти.
– Повезло, легко отделался. Могло быть и хуже, – приговаривал Зосима, качая головой, как бы в назидание писателю.
– Ничего ему не сталось бы, – ответила Марья, что-то шепча над травяным отваром, который после протянула Игнату. – Не убьёт море его. Не время ещё.
– Он что, и впрямь прокажённый? – удивился Зосима.
– Тьфу ты, язык без костей, – одёрнула его Марья. – Судьба у него трудная, да всё он вынесет.
– Ты как это поняла? Вон смотри, он писатель, а уже чуть руки не лишился, – не унимался фельдшер.
– Предписано ему дело великое, – загадочно ответила Марья. – Ещё нам с тобой поможет. Али погубит…
– Зосима Яковлевич, – обратился к нему Игнат, потягивая целительный напиток травницы. – Скажите, а от чего Митька всё-таки умер?
Зосима нахмурился, словно вспоминая что-то неприятное.
– Задушили его, – ответил он. – Я сам видел. На шее – следы от пальцев.
– Но кто мог это сделать? – спросил Игнат. – Митька был крепким парнем.
– Силач нужен был недюжинный, – кивнул Зосима. – Или… двое. Или нелюдь какая…
– А что вы думаете об этом всём? – спросил Игнат.
– Не моё это дело, – отрезал Зосима. – Я людей лечу. А кто кого убил – это к следователю. Да только здесь свои законы, писатель. Не лезь не в своё дело. Целее будешь.
Закончив, Марья дала Игнату травяного настоя с собой да наказала, как ухаживать за раной.
– Это метка водяного, – сказала она. – Коли не узнаешь, что нужно ему, сгинешь на шестой день. И больше ко мне не приходи. Не помогу я тебе больше ничем.
С этими словами она выпроводила его из избы.
Игнат брёл по дороге, стараясь не думать о словах бабки Марьи.
Шесть дней…
Что это значит? Что нужно водяному?
Внезапно он ощутил, как по спине предательской змеёй пополз ледяной пот. Кожа съёжилась, а по затылку пробежал мороз. Обернувшись, Игнат заметил, как из леса навстречу ему, словно тень, выходит Григорий. Лицо мужчины, ещё недавно молчаливое и суровое, исказила гримаса ярости и горя. Теперь в нём не узнавалось ничего человеческого. Глаза мужчины горели безумным огнём.
В руке он сжимал топор, и лезвие его тускло поблёскивало в лучах закатного солнца, словно голодный оскал хищника.
– Григорий… – выдохнул Игнат, инстинктивно отступая назад.
Глаза мужчины сузились, и он, как раненый зверь, бросился на Игната.
– Это ты виноват! – прорычал он. – Из-за тебя мой сын погиб!
Игнат попытался увернуться, но раненая рука не слушалась. Он споткнулся и упал, и топор просвистел над его головой, вонзившись в землю. Игнат в ужасе отполз назад, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.
– Ты принёс беду в наши края! – кричал Григорий, вырывая топор из земли. – Из-за тебя я Русю потерял! Из-за тебя Митьку…
Внезапно между ними встала фигура, в которой едва угадывалась мать Митьки. Сейчас это была тень прежней энергичной женщины. Глубокие тени залегли под глазами, полными слёз, выдавая бессонные ночи. Лицо осунулось, щёки впали. Волосы, собранные в аккуратный пучок, теперь беспорядочно выбивались из-под тёмного платка. На ней было траурное платье из грубой ткани. Чёрный цвет растворялся в ночи, делая её фигуру ещё более неосязаемой, хрупкой и уязвимой.
– Гриша, опомнись! – взмолилась она, хватая его за руку.
– Уйди, Анна! – заорал Григорий, но руку на неё не поднял, на мгновение замирая. Его взгляд сверкал молниями, будто бы мужчина только и хотел, что изжечь всё живое. Игнату показалось, что в его глазах мелькнуло… Отчаяние. На какое-то жалкие секунды он заметил в этом человеке столько боли, как если бы против него выступил весь мир. – Почему ты защищаешь этого… прокажённого?
– Он ни в чём не виноват! – крикнула женщина, удерживая его. – Ты пьян! Ты потом будешь корить себя, если натворишь дел!
Григорий вырвался из её хватки, но Анна Петровна продолжала стоять между ними, словно живой щит.
– Уходи, Игнат, – сказала она, не поворачиваясь к нему. – Совсем уходи. Не будет житья тут тебе: ни от моря, ни от людей наших.
Игнат услышал в этой мольбе не высказанную обиду, но она всё равно защищала его.
Почему?
Он поднялся на ватные, приросшие к земле ноги. Здесь ему больше нечего делать.
– Уходи, – повторила Анна Петровна, и в её голосе мелькнула безнадёжность. Потухший взгляд смотрел куда-то сквозь Игната – туда, где навечно остался её сын. Сдерживать Григория долго она не могла, и это было всё, что она могла сделать для этого парня. Ради Митеньки…
Игнат молча развернулся и побрёл прочь, прочь от Бережков, прочь от Григория, испепеляющего его ненавистью, прочь от равнодушия местных. Шёл, пока впереди не показалась тёмная громада заброшенной церкви.
Марья велела искать ответы здесь. Почему бы и не заночевать? Всё лучше, чем скитаться по лесу. Ночь уже вступила в свои права, окутывая землю непроглядной тьмой.
Он вошёл внутрь. В церкви было темно и холодно. Только узкие щели окон пропускали слабый свет луны, рисуя на стенах причудливые тени. Здесь, где густой запах ладана смешивался с сыростью старых стен, Игнат чувствовал себя безопаснее, чем в любом другом месте в Бережках.
Его укрытие. Словно он был преступником, за которым гналась добрая половина света. Но что он им всем сделал?
Отогнав прочь навязчивые, душившие его мысли, Игнат решил действовать. Не ждать, пока за ним придут. Монстры или люди, – он должен защитить себя.
Игнат стоял посреди тёмной церкви, чувствуя, как по лицу скользит лёгкий бриз через разбитое окно.
С чего начать?
Несмотря на дневной зной, опаливший землю до хруста, ночь, заступая в Бережках, несла с собой морскую прохладу из солёных брызг и горького запаха водорослей. Этот ветер, пропитанный дыханием моря, проникал под кожу, напоминая о близости стихии, о её неукротимой силе и опасности.
Для начала нужно добыть источник света и тепла, чтобы хоть немного согреться и осмотреться. Он стал шарить по углам в поисках чего-нибудь, что могло бы гореть. Под старым, покосившимся аналоем* он нашёл смятую газету и несколько сухих веток. Осталось найти что-нибудь, чем можно было бы разжечь огонь. После недолгих поисков удача ему улыбнулась – в углу, за иконой, он нашёл старую свечу и полупустой коробок спичек. Спички отсырели, но после нескольких неудачных попыток ему удалось высечь искру.
*Аналой — высокий четырёхугольный столик с покатым верхом, используемый как подставка для книг или икон.
Свеча слабо осветила внутреннее убранство церкви. Лица с икон смотрели на него с укоризной, полнясь мудростью веков. Казалось, одно это место хранило в себе множество тайн, разгадать которые не хватило бы и века.
Игнат подошёл к одной из икон и замер. Николай Чудотворец, покровитель моряков, всех путешествующих и нуждающихся. Икона, которую он видел в доме бабы Насти. Лик святого, несмотря на потемневшее от времени дерево, казался живым и пронзительным. Взгляд Чудотворца будто проникал прямо в душу, видя страх, растерянность и отчаянное желание найти ответы.
Что-то в этой иконе притягивало его. Игнат не был особо религиозным человеком, но сейчас он ощутил странное умиротворение. Словно святой пытался сказать ему что-то, успокоить или предостеречь. Может быть, он сможет ему помочь? Может, укажет путь? Игнат пристально смотрел на икону, пытаясь разглядеть в ней какой-то знак. Он чувствовал, что ключ к разгадке находится где-то здесь, в этой старой, заброшенной церкви, и он должен его найти.
Свеча горела ровным пламенем, отбрасывая дрожащие тени на стены. Игнат стоял перед иконой, один на один с нависшей над ним тьмой, и чувствовал себя маленьким и беззащитным перед лицом неведомого. В глазах его горел слабый огонёк надежды, и он знал, что должен идти до конца, чтобы раскрыть тайну Бережков и спасти свою жизнь.