В коридоре – непроглядная тьма, пропитанная запахом рыбы и сырости. Голос – прямо в голове, оглушал, парализуя волю. Каждая нота – обещание, каждая фраза – приговор.
И тогда, в самой глубине, из клубящегося мрака явилась Она.
Богиня моря.
Словно вспышка, в памяти Игната возник обрывок разговора с кем-то из рыбаков на причале. Старый Семёныч, кажется, говорил о ней – о Берегине, морской деве, покровительнице этих мест. Говорил, что она является лишь избранным, тем, кто ищет истинное знание и готов отдать за него свою душу. Берегиня дарует мудрость и вдохновение, но за свою щедрость требует верности и забвения всего мирского. «Морская царица, дарующая песнь слову», – так её называли в старых сказаниях. Но предания предостерегали – её дары обманчивы, а её объятия – смертельны.
Словно соткана из лунного света и морской пены, она парила над полом. Волосы, цвета штормового неба, развевались, не подчиняясь земным законам. Лик её был прекрасен – до безумия, до потери рассудка. В нём не было ничего человеческого, ничего знакомого. Лишь холодная, безжалостная красота, способная испепелить одним взглядом.
Она не произнесла ни слова. Но её глаза… Они пронзили его насквозь, выжигая последние остатки воли. Игнат чувствовал, как реальность искажается, а тело предаёт, превращаясь в нечто чудовищное. Словно безумный скульптор лепил его заново, извращая плоть. Под кожей зародилась мерзкая дрожь, и вот уже она покрылась блестящей и грубой чешуёй. Пальцы вытянулись, кости хрустнули, обращаясь в перепончатые лапы, чуждые и отвратительные. Зубы, словно осколки стекла, вырвались вперед, заостряясь в хищном оскале. Воздух обжигал горло, лёгкие горели, требуя влаги, жадно высасывая остатки кислорода. Игнат задыхался, хрипя, словно выброшенная на берег рыба. Он попытался схватиться за что-то, но новые лапы лишь безуспешно ускользали с мерзким чавкающим звуком. Отчаянный стон застрял в горле, превращаясь в булькающий хрип. Сознание меркло, затопляемое солёной волной первобытного ужаса и нестерпимой жажды. Он ощущал, как в нём рождается… нечто. Нечто, что отчаянно нуждалось в воде.
Но даже в этой новой, чудовищной оболочке, в глубине сознания Игната ещё тлел огонёк разума.
Богиня грациозно поманила его рукой. Игнат, больше не в силах противиться, последовал за ней в зияющую черноту.
В конце коридора разверзся проход, ведущий в… ничто. Только бесконечная тьма, усыпанная холодными, мёртвыми звездами.
Богиня подтолкнула его вперёд. Игнат почувствовал, как ноги отрываются от пола, и он падает в бездну. Падение длилось целую вечность. Вокруг кружились тени, шепчущие невнятные слова, полные боли и отчаяния. Или это были голоса тех, кто, как и он, когда-то поддался искушению, заплатив за это страшную цену?
И вдруг… толчок.
Ноги коснулись чего-то твёрдого.
Пальцы погрузились во влажный, шершавый песок. И сразу же, с облегчением, он почувствовал, как прохладная вода обхватывает его лодыжки. Она ласкала чешуйчатую кожу, принося долгожданное облегчение. Жажда, терзавшая его, усилилась многократно. Не раздумывая, он упал на колени, жадно втягивая в себя солёную влагу. Она обжигала горло, но это было блаженное жжение, исцеление.
Он стоял по колено в воде.
Вокруг – непроглядная тьма, лишь тусклый свет луны с трудом пробивался сквозь облака. Игнат огляделся, пытаясь отдышаться.
На берегу стояла Она. Богиня.
В её руке было что-то острое, поблескивающее в лунном свете – обломок сломанного весла. Им она копалась в воде у берега, разгребая что-то, скрытое от взгляда Игната. В её позе не было прежнего величия, только задумчивость, словно она решала сложную головоломку. Она выглядела более приземлённо, и сейчас по незнанию её можно было спутать с заблудшей в ночи молодой девой.
И тут, сквозь шум прибоя и завывание ветра, Игнат почувствовал знакомый терпкий аромат. Запах полыни. Он машинально поднял руку и увидел на своем запястье переливающийся серебром браслет с красной нитью. Аромат становился всё сильнее, вытесняя солёный запах моря. В голове прояснилось, словно кто-то выдернул затычку из сосуда.
Богиня словно покрылась рябью, как старый телевизор, теряющий сигнал. Миг – и она снова чёткая, прекрасная, миг – и её лицо искажается в жуткой гримасе: зубы, казалось, удлинялись, глаза наливались тьмой, в чертах проступало что-то звериное, пугающее. Реальность и морок боролись за его сознание. Блик – берег с песком, блик – грязный ковер в его комнате. Блик – лунный свет, блик – лицо богини, искаженное злобой, блик – тусклая лампа. Игнат чувствовал, как его тянет в разные стороны, как рвётся связь с этим местом.
В самый пик этого хаоса, когда он уже не понимал, где реальность, а где лишь сон, раздался пронзительный звонок телефона.
Имя звонящего: «Мама».
– Мама? – прохрипел он, чувствуя, как леденящая паника сковывает его, пока он дрожащими руками доставал аппарат из заднего кармана.
– Игнат, сынок, это ты? – встревоженный голос матери прозвучал как далёкое эхо из другого мира. – Как ты там? Всё хорошо? Я места себе не нахожу, что-то мне неспокойно за тебя…
Он судорожно сглотнул, пытаясь успокоить дрожь в голосе.
– Всё в порядке, мам. Просто… просто устал. Работаю над книгой, немного замотался.
– Бедный мой мальчик, – с участием ответила мать. – Ты хоть кушаешь нормально? Спишь? Знаешь, мне тут письмо пришло… От отца твоего.
Игнат замер. Отец? Он никогда не слышал о нём. Эта тема всегда была под запретом.
– Он просил, чтобы я передала тебе… – продолжала мать, не замечая его замешательства. – Чтобы ты непременно попытался его разыскать. Это очень важно, сынок.
Игнат не верил своим ушам. Что происходит? Почему сейчас, после стольких лет молчания, вдруг объявился его отец? Почему мама, никогда не упоминавшая о нём, вдруг передаёт просьбу этого человека? И почему именно сейчас, когда он стоит по колено в ледяной воде, а перед ним маячит нечто, что он ещё секунду назад считал морской богиней?
– Мам, погоди… – начал было он, но женщина перебила его:
– Я очень волнуюсь за тебя, Игнат. Береги себя, хорошо? Вот, что он просил передать: отец твой – Августин Соколов. Он надеется, что ты разыщешь его, сынок. Очень просил. – и, не дожидаясь ответа, она отключилась.
Игнат уставился на экран телефона, не понимая, что происходит. Это сон? Или реальность окончательно помутилась в этом проклятом месте?
Сознание словно прояснилось. И тут же в глаза ударил ужас.
Перед ним стояла не богиня.
Страшное, изуродованное злобой и ненавистью существо. Её прекрасное лицо исказилось в жуткой гримасе, зубы выросли, превратившись в острые клыки, глаза налились тьмой.
Мавка.
Местные говорили, что мавки – это души утопленниц, не нашедших упокоения. Они заманивают путников в свои сети, чтобы утопить их и обрести хоть какое-то подобие жизни.
Игнат отшатнулся, споткнулся и вдруг… его рука коснулась чего-то неживого.
Холодного, как лёд.
Жёсткого, как корабельная доска.
Он в ужасе отпрянул.
В бледном свете луны он увидел тело.
Труп Митьки.
На его широком, простом лице застыло выражение немого удивления, словно смерть застала его врасплох. Глаза, обычно светлые и лучистые, как утреннее море, теперь застекленели и смотрели в никуда; приоткрытый рот застыл в беззвучном крике. Крепкие руки, привыкшие к тяжелой работе, безвольно повисли вдоль тела обмякшими канатами. На шее виднелись багровые следы, словно его душили.
На ум первыми пришли слова бабы Марьи.
«Найти труп в море – к беде. Это предзнаменование гнева Нави, мира мёртвых».
Да что с этим местом было не так?! Словно сам приезд Игната был неправильным, противоречащим текущим здесь времени и законам.
Паника захлестнула Игната. Митька, который днём спас его от Полуденницы… Митька, который ни за что бы не приблизился к воде ночью… Что произошло?
В голове словно эхом отдавались слова Анны Петровны:
«Игнат, ты бы присмотрел за ним… Он хороший парень, но ему нужен кто-то… кто-то, кто направит его».
А потом голос самого Митьки:
«Эй, Утопленничек, ты только больше в воду не лезь, а то я второй раз спасать не буду!»
Перед глазами маячил обрывки воспоминаний, словно кадры из кошмарного фильма. Спутанные, искажённые. Вот он видит богиню, копающуюся у берега обломком весла. Она что-то ищет или что-то прячет. А вот уже будто он сам стоит на её месте, комкая влажный песок. Но он не помнит, зачем. Он не понимает. Чьими руками он копал эту яму? Зачем? Что он искал? Что хотел скрыть? Он слышал голос Митьки, звавшего его. Но что было дальше? Пелена…
Игнат ничего не понимал. Он был в этом замешан? Он убил Митьку?
Он не мог этого знать. Как на неисправном экране, перед ним мелькали кадры, сменяющие друг друга с высокой скоростью, не давая сосредоточиться.
Ноги сами сделали шаг, второй, и вот уже он бежал.
Его душил ужас, в мыслях билась только одна фраза.
«Бежать! Бежать отсюда!» – пульсировало в голове, заглушая все остальные мысли. И он бежал, оставляя позади труп Митьки, жуткую мавку, солёный запах моря. Прочь от дома бабы Насти, от хижины Митьки, от мрачных предсказаний бабы Марьи.
Он не обращал внимания на коряги, о которые спотыкался, на острые камни, резавшие босые ноги. Он просто бежал, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого проклятого места.
И только когда он выбежал к… Старой церкви на обрыве, его ноги подкосились.
Он вошёл внутрь. Полумрак, запах ладана и сырости окутали его, словно спасительное одеяло. Игнат опустился на одну из деревянных лавочек, чувствуя, как силы покидают его.
Его измученное тело наконец-то расслабилось. Он закрыл глаза и провалился в глубокий, беспробудный сон.
Ему снилась мама.
Молодая, красивая, с переливающими серебром глазами. Она смеялась, бегая по лугу вместе с другими ребятами. Она не играла в куклы, как другие девочки, а лазала по деревьям и гоняла мяч с мальчишками. В её взгляде не было и намёка на ту усталость и тревогу, что Игнат видел в нём сейчас. Она была свободна и счастлива. Пахло свежескошенной травой и солнцем.
Долгими знойными деньками она пропадала на берегу моря с соседскими ребятами. Игнат видел, как они вместе плещутся в воде, сооружают из палок и лески подобие удочек, насаживая на них толстенных червей, и с упоением ждут будущего улова.
Бережки, пацаны, с которыми она гуляла вместо девочек… И был среди них один, который всегда смотрел на неё издалека, из-за дерева. Он был немного старше остальных, молчаливый и задумчивый. Игнат не мог разглядеть его лица, но что-то в нём казалось знакомым. В его осанке, в его взгляде угадывались черты… Митьки. Нет, скорее его отца. Молодого, полного надежд и мечтаний. Того, о котором он ничего не знал. Во сне Игнат пытался дотянуться до него, рассмотреть лицо, но тот словно ускользал, растворяясь в дымке времени. Парень смотрел на его маму взглядом полным невысказанной любви и какой-то тихой грусти. Игнат чувствовал, что тот что-то скрывает, что-то недоговаривает, словно за его плечами стоит какая-то мрачная тайна. Словно его что-то тяготило.
И тут картинка сменилась. Он видит его уже в церкви. Нет, не его. Другого. В священническом облачении он стоял перед алтарем, погружённый в молитву. Его лицо осунулось, в глазах – глубокая печаль. Кажется, что он вымаливал прощение за какой-то грех, тяжёлый и непоправимый. Стены церкви словно давили на него, не давая дышать. Он выглядел потерянным и одиноким. Игнат чувствовал, как его сердце необъяснимо сжимается от жалости к этому человеку, которого он никогда не знал. Но почему-то он ощущал неосязаемую связь с ним.
И внезапно… всё исчезло. Осталась только тьма.
И в этой тьме он услышал голос.
Тихий, еле слышный шёпот, словно доносящийся издалека.
– Игнат… Найди меня. Я жду тебя.
***
Солнце, прорвавшись сквозь узкие, запыленные окна, рисовало на стенах церкви золотые, дрожащие узоры. Каждый луч выхватывал из полумрака танцующие пылинки, словно мириады маленьких душ. Игнат открыл глаза, ощущая себя выжатым лимоном. День явно перевалил за полдень. Внутри древней церкви царила звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим воркованием голубей, устроивших себе гнездо под самым куполом. Церковь, несмотря на свою заброшенность, сохраняла странное ощущение ухоженности, словно у неё был тайный хранитель. В высмоленных солнцем деревянных рамах иконы, казалось, смотрели с укоризной, полнились мудростью веков. Ноги сильно болели, каждый шаг отдавался острой болью в ступнях.
Густой запах ладана, смешанный с сыростью старых стен, создавал атмосферу умиротворения, контрастирующую с тревогой в его душе. Ему даже почудилось, что сейчас распахнутся двери, и войдут служители, прихожане, требуя ответа на вопрос: что он здесь делает? Или… тело Митьки уже обнаружили? И тогда ему придётся отвечать за смерть, к которой он, возможно, причастен? А был ли вообще Митька? Или это лишь очередная галлюцинация, порожденная безумными сущностями, обитающими в глубинах морских?
Он решил вернуться на берег. Убедиться. С трудом поднявшись, он почувствовал, как к ногам прилипла затвердевшая кровь. Осмотрев свои ступни, он увидел множество ссадин и порезов, некоторые из них кровоточили. Аккуратно ступая, он вышел из церкви и двинулся по едва заметной тропинке к морю. Небо будто рухнуло вниз, накрыв мир тяжелой, свинцовой пеленой. Солнце, ещё недавно такое яркое, бесследно исчезло, а пейзаж поблек, словно отражая его собственное мрачное состояние. Ветер, внезапно усилившийся, нёс с собой запах соли и предчувствие бури.
С каждым шагом голоса становились громче, настойчивее. Когда он вышел на открытый участок берега, ему открылась жуткая картина. Толпа людей, словно стая встревоженных птиц, металась у самой кромки воды. Крики, рыдания, проклятия в адрес всего сущего – всё сливалось в оглушающую какофонию горя.
В самом центре этой толпы билась в истерике Анна Петровна, мать Митьки. Её лицо исказилось от невыносимой боли, глаза, полные слез, казались безумными. Она рвала на себе волосы, и Игнату почудилось, что она смотрит прямо на него, полная невысказанных обвинений. Значит, смерть действительно пришла в этот дом, обрушившись на несчастную женщину всей своей тяжестью. Её горе было настолько всепоглощающим, что Игнату показалось, что он может его потрогать, ощутить его липкую, удушающую хватку.
Игнат приблизился, стараясь оставаться незамеченным, и услышал обрывки причитаний:
«За что, Господи, за что?»
«Такой молодой, жить да жить…»
«Не ходил он ночью в море, боялся его пуще огня…»
Кто-то из толпы, обернувшись, заметил его, и Игнату показалось, что все взгляды, полные ненависти и скорби, устремились на него. Ему почудилось, что в его сторону прошипели что-то злое, обвиняющее:
«Не к добру он тут… приблудился…»
Голос утонул в общем гуле, но Игнату показалось, что он услышал именно эти слова. «Приблудился…» Этот упрёк, словно нож, вонзился в самое сердце. Он с самого начала чувствовал себя чужим, лишним, и сейчас это чувство обострилось до предела.
Вдалеке он увидел, как к толпе приблизилась телега, запряжённая старой лошадью. На ней, словно зловещий груз, стоял деревянный ящик, сколоченный наспех, грубо. Игнату показалось, что он услышал обрывок разговора:
– …Зосима Яковлевич сказал… багровые следы на шее… будто задушили…
Зосима Яковлевич? Местный фельдшер, старый ворчун, больше известный своими травяными настойками, чем медицинскими познаниями, вынес заключение? Асфиксия… Значит, Митьку задушили? И это значит… это значит, что он не утонул? Что кто-то…
Паника, холодная и липкая, вновь сковала его. Он попятился, словно от огня, а затем бросился бежать. Бежать от обвинений, от горя, от себя самого.
Он бежал, не разбирая дороги, словно за ним гнался не кто иной, как сам дьявол. Ноги привели его к дому бабы Марьи. Но двери были заперты – наверное, она тоже была там, у моря, оплакивала Митьку. Он опустился на лавочку у дома, чувствуя себя сломанной куклой, брошенной хозяином на произвол судьбы. Что они подумают о нём?
А ведь никто не видел его ночью на берегу.
От этой мысли стало немного спокойнее, но тут же другая, ещё более ужасная пронзила его сознание – человек, который, казалось, был на его стороне, чья семья приняла его, или, по крайней мере, делала вид, что приняла, – мёртв. И умер… возможно, из-за него? Его охватило странное, щемящее чувство вины и горя. Хоть он и не был близок с Митькой, он всё равно успел привязаться к нему. Парень спас его в первый же день… Первый и последний. Горькая усмешка тронула его губы. Спас, чтобы он, Игнат, стал причиной его гибели?
Небо окончательно заволокло тучами, и над морем сгущалась зловещая мгла. Казалось, сама природа скорбит о безвременной кончине молодого рыбака. Солёные брызги, долетавшие до лавочки, казались слезами моря, оплакивающего свою жертву.
Баба Марья вернулась ближе к вечеру. Лицо её осунулось, глаза покраснели от слёз. Заметив его на лавочке, она внимательно оглядела его с головы до ног. Остановив взгляд на его босых и окровавленных ногах, она нахмурилась.
– Ну и вид у тебя, Игнат, – вздохнула она, но тон её был скорее заботливым, чем укоряющим. Она жестом пригласила его в дом. Запах трав и сушёных грибов, обычно успокаивающий, на этот раз казался удушливым, словно напоминая о мире, который теперь казался ему недоступным.
Она усадила его за стол, поставила перед ним глиняную кружку с тёплым, мутноватым отваром. Запах его был терпким и незнакомым, но Игнат, не раздумывая, сделал несколько глотков. Жидкость обожгла горло, но вскоре по телу разлилось приятное тепло, немного успокаивая нервы.
– Сперва ноги обмой, – проговорила она, отодвигая к нему таз с тёплой водой и холщовую тряпку. – Дам мазь потом, чтоб заживало. Сапоги Алёши поищу, должны тебе впору быть.
– Рассказывай, – тихо произнесла баба Марья, присаживаясь напротив. Её взгляд был внимательным и проницательным, словно она видела Игната насквозь.
Игнат начал свой рассказ сбивчиво, запинаясь. Рассказал о море, о манящем голосе, о мерзкой мавке. О том, как обнаружил Митьку… как его не стало на берегу.
– Я не понимаю, баба Марья, – дрожащим голосом закончил он. – Я будто ничего не помню! Как будто кто-то стирает часть воспоминаний. Я мог… Я мог это сделать?
Марья молчала, лишь внимательно слушала, не перебивая. Морщины на её лице стали ещё глубже, выдавая внутреннее напряжение. Её руки, загрубевшие от работы, крепко сжимали край стола.
– Тебя море позвало, – наконец произнесла она, глядя Игнату прямо в глаза. – Не каждого оно к себе зовёт. Значит, ты нужен ему для чего-то.
– Нужен? – переспросил Игнат, чувствуя, как в груди поднимается новая волна страха. – Кому я нужен? Да я тут никому не нужен! Митька… Он…
Голос его дрогнул, и он не смог договорить.
– Митьку жаль, – тихо сказала баба Марья. – Хороший парень был. Да видно, судьба у него такая. Предвестником бури стал. Когда море забирает свою жертву, это всегда к беде. Дурное что-то грядёт, Игнатий.
Она помолчала, словно подбирая слова.
– Но ты тут ни при чем. Я чувствую. Не твоей рукой… это случилось.
– Но как? Кто тогда? – Игнат почувствовал слабую надежду. – Полуденница? Мавка? Или…
И тут он вспомнил сон. Вспомнил мужчину в церкви, полное печали лицо и слова, прозвучавшие в темноте: «Найди меня».
– Мне… Мне отец приснился, – пробормотал он. – Вернее, не отец. Я никогда его не видел. Но он сказал… Он сказал, чтобы я нашёл его. Его зовут Августин… Августин Соколов.
В этот момент лицо бабы Марьи словно окаменело, а в глазах на мгновение мелькнул испуг. Она отвернулась, словно не желая видеть Игната.
– Про Августина мне не говори, – резко сказала она. – Про него не спрашивай. И лучше тебе о нём не вспоминать.
– Но… Почему? – удивился Игнат. – Разве вы его знали?
– Знала, – сухо ответила она. – И тебе знать не советую.
Она встала из-за стола и подошла к окну. За окном сгущались сумерки, и ветер завывал в трубе, словно предупреждая.
«Дурное что-то грядёт» – отозвалось эхом в голове.
– Если хочешь правду узнать, в церкви ищи, – сказала она, не оборачиваясь. – А мне эти вопросы не задавай. Я тебе одно скажу: море тебя выбрало. И теперь оно тебя не отпустит.
С этими словами она вышла из избы, оставив Игната в одиночестве.
Ветер завывал за окном, словно оплакивая чью-то судьбу. Игнат сидел неподвижно, чувствуя, как внутри него поднимается страх. Баба Марья явно что-то знала. Но что? Что за тайну скрывает прошлое его отца? И какое отношение ко всему этому имеет море?
Он понимал, что должен найти ответы. Должен узнать правду, чего бы это ни стоило. И единственный путь, как ему казалось, лежит через старую церковь на обрыве.
Ту самую, где он провёл эту ночь.