Глава 3: Суть мести

# Глава 3: Суть мести

Несколько дней спустя Герхард вызвал Лутца, Рикардо и Кевина в замок.

— Больше вам не нужно гоняться за этой тварью.

Трое широко раскрыли глаза, услышав внезапное заявление Герхарда, и не сразу нашли, что ответить.

— Что вы имеете в виду? — с явным подозрением спросил Рикардо. В его взгляде сквозил слабый, но несомненный укор.

Герхард словно решил не замечать возмущения Рикардо и продолжил своим обычным тоном:

— Авантюристы подтвердили, что видели его. Похоже, огненный демон отступил далеко в глубины лабиринта. В таком случае большой угрозы он представлять не должен. Кевин, верно? Можете возвращаться в своё поселение.

Герхард говорил так, будто решение уже принято и обсуждению не подлежит.

Кевин изо всех сил старался сдержать ярость, бушевавшую у него внутри.

— Погодите-ка. Вы хотите сказать, что мы отказываемся от охоты на огненного демона?

— Если я не ошибаюсь, именно это я только что и сказал.

— Мои товарищи... От лап этого демона погибло множество достойных людей. Вы предлагаете нам вернуться в поселение и делать вид, будто ничего не случилось, пока демон разгуливает на свободе?!

На полуслове Кевин окончательно утратил контроль над гневом.

Герхард же ответил ему страшно холодным взглядом.

— Не хочу, чтобы вы неправильно понимали наши обязанности. Обязанность графа — обеспечивать безопасность и благополучие своих подданных. Он не обязан помогать в личных делах вроде мести.

— В личных делах, значит? — Кевин впился взглядом в Герхарда, но большего позволить себе не мог.

Герхард был советником графа и носил титул, равный баронетскому. Стоило Кевину пустить в ход кулаки — и разразился бы серьёзный скандал. После такого он вполне мог лишиться головы. И пострадал бы не только Кевин: последствия наверняка коснулись бы и остальных лесорубов.

Даже решись он ударить, Кевин не рассчитывал попасть в цель. Герхард просто перехватил бы атаку и усадил его на задницу. Титул Герхарда и его несомненная сила словно приковали Кевина к месту. Даже такой взгляд можно было счесть проступком, но, к счастью, Герхард предпочёл его не заметить.

— Но когда в лабиринте начались неприятности из-за проклятого горшка, мы ведь вмешались, верно? Почему же теперь ничего не делаем с этим демоном? — раздражённо спросил Рикардо.

— Тогда мы вмешались лишь потому, что число жертв стало слишком велико, чтобы закрывать на него глаза. Сейчас всё иначе. Каким бы сильным ни был этот демон, он всего лишь одиночное чудовище. Достаточно предупредить авантюристов о его присутствии. А если какой-нибудь идиот всё равно решит бросить ему вызов, то сделает это на свой страх и риск.

— Герхард, а что вы сами думаете об этом? Неужели вы и правда считаете, что можно оставить всё как есть?

Герхард нахмурился. На вопрос, поставленный таким образом, ответить было непросто.

— Лично я считаю, что эту тварь лучше убить как можно скорее: неизвестно, что она ещё натворит. Но я также понимаю, что сейчас у графа есть и другие первоочередные заботы. Одного смутного ощущения опасности недостаточно, чтобы выделять деньги и поднимать войска.

Герхард отвёл взгляд от Рикардо и посмотрел на Кевина.

— Сейчас вам следует думать о том, как пережить зиму с наименьшими лишениями и достойно упокоить погибших товарищей. Кто не умеет расставлять приоритеты, тот не имеет права вести за собой других. Я постараюсь убедить графа Шандера выделить средства на поддержку вашего поселения. Советую этим удовлетвориться.

— Да, конечно.

Кевина это не устраивало. И никак не могло устроить. Но ему оставалось лишь промолчать.

— Разговор окончен. Ступайте.

Герхард выпроводил их.

Рикардо и Кевин молча покинули мастерскую. В комнате с Герхардом остался только Лутц, всё это время не проронивший ни слова.

— Что такое? Ты ещё хочешь мне что-то сказать?

— Простите, что вам пришлось изображать злодея во всей этой истории.

Лутц низко поклонился.

Суровое выражение Герхарда немного смягчилось.

— Спасибо, мне очень приятно это слышать. К сожалению, кому-то приходится сообщать дурные вести, а уж для этой роли никто не подходит лучше старой развалины вроде меня.

Герхард откинулся на спинку стула и испустил долгий, измученный вздох.

— Мне и самому не пристало так поучать людей. Эх... Лично я считаю, что с этой тварью надо покончить, и хочу, чтобы они смогли отомстить за погибших. В мире Божьем, может, и полагается подставлять другую щёку, но в мире людей, если тебя ударили по правой щеке, в ответ надо прописать правый хук.

Лутц кивнул.

— Вот именно.

Лучше он и сам бы не сказал.

— После всего, что я только что наговорил, просить об этом, наверное, нечестно, но, Лутц, присмотри за Кевином, хорошо? Я на тебя рассчитываю.

— Вы хотите, чтобы я следил за ним и не дал натворить глупостей, или помог ему, когда он неизбежно решит какую-нибудь глупость натворить?

— Оставляю на твоё усмотрение. Я всё равно не смогу остановить ни его, ни уж тем более тебя.

Герхард поднял взгляд к потолку и медленно закрыл глаза.

Чтобы не мешать ему, Лутц тихо вышел из комнаты.

***

После внезапной отмены поручения убить огненного демона Рикардо и Кевин понуро брели по городу. Они словно уже занесли мечи над головой, готовясь нанести удар, но знали: приказа опустить клинки не последует.

Лутц догнал их лёгкой трусцой и пошёл рядом, однако говорить им было особо не о чем. Некоторое время трое просто шагали в молчании.

Наконец Кевин неохотно заговорил:

— Знаете, кажется, будто ещё вчера мы вместе работали, вместе пили и шутили, а потом какое-то чудовище прямо у меня на глазах сожгло их заживо и разорвало на куски.

Одно воспоминание причиняло боль, но Кевин должен был высказаться.

— Они кричали и плакали: «Помоги, Кевин, помоги!» — а я ничего не мог сделать. Все силы ушли только на то, чтобы вывести уцелевших.

— Думаю, вы исполнили свой долг предводителя, — попытался утешить его Лутц.

Кевин не стал ни принимать, ни отвергать слова Лутца.

— Я не могу выбросить из головы их крики. Как же им было страшно, как больно... Я понимаю, что хотел сказать баронет, но если не отомщу за их смерть, мне будет стыдно называться их предводителем. Он говорит, что живых надо ставить выше мёртвых, но для меня одинаково важны и те и другие.

Говоря это, Кевин продолжал идти.

Лутц смотрел в спину понурому Кевину и наконец окликнул его:

— Вы собираетесь войти в лабиринт?

— Ещё как собираюсь.

— Вы погибнете. Это точно.

Наступило молчание. Кевин разозлился или просто не нашёл возражений? Как бы то ни было, прежде чем ответить, он долго думал.

— Сейчас я уже и так мёртв — во всяком случае, как мужчина.

Лутц не мог бросить этого человека одного. Решение он уже принял.

— Подождёте ещё немного? Я придумаю, как убить эту тварь.

— Вы?

Кевин остановился и повернулся к Лутцу. В глубине души он всё ещё надеялся, что они предложат помощь, но понимал, насколько бесстыдно было бы озвучить это желание, и потому сделал вид, будто ни на что не надеется.

— Всякий раз, когда мне встречался враг, казавшийся непобедимым, я ковал новую катану и прорубал ею путь к победе. Я выкую катану, способную одолеть демона. Прошу лишь дождаться, пока я её закончу.

— Хорошо... Я понял. А пока верну всех к обычной жизни. Пожалуй, сейчас это и есть моя настоящая обязанность. Когда, по-вашему, катана будет готова? Я не могу ждать долгие годы, пока демон разгуливает на свободе.

— Думаю, до конца года всё будет готово.

— Спасибо. Я запомню ваше обещание.

Трое дошли до перекрёстка в конце главной улицы. Одна дорога вела в город ремесленников, другая — в город авантюристов, третья — к городским воротам.

Истинная суть мести заключалась не в исступлённой ярости, а в мучительном терпении. Приняв эту истину, Кевин зашагал прочь из города, туда, где товарищи ждали его возвращения.

Проводив друга, который гордо нёс груз ответственности и сожалений, Лутц повернулся к Рикардо.

— Ну а ты что собираешься делать?

Рикардо не пришлось уточнять, о чём речь. Это было очевидно.

— Ну, долго терпеть побои я не стану — рано или поздно захочу вернуть должок. Ты ведь не предложишь мне сидеть в комнате и дрочить?

— Это один из вариантов.

— Ага, очень смешно. Этот лысый огненный ублюдок... Я проткну ему последний глаз, даже если это будет последнее, что я сделаю. Так что позови меня, как только будешь готов.

Уголок губ Рикардо изогнулся в усмешке, и он направился в город авантюристов.

Так трое разошлись своими путями — лишь затем, чтобы однажды снова встретиться там.

***

Лутц неподвижно сидел перед горном. В руках он держал зачарованный топор Сираюри. На спутницу, вместе с которой столько раз ходил по грани жизни и смерти, Лутц смотрел мягко, с глубокой печалью.

В недавнем бою, когда Лутц попытался рассечь руку огненного демона, чудовищный жар расплавил режущую кромку. При тщательном осмотре выяснилось, что пострадала не только она: всю голову топора повело.

— Думаешь, получится починить? — сдержанно спросила Клаудия, незаметно подошедшая к нему сзади.

Лутц молча покачал головой и высоко поднял молот. Затем обрушил его на лезвие Сираюри, и мастерскую прорезал резкий звон расколовшегося металла. Слишком печальный конец для оружия, победившего столько грозных врагов.

— Значит, вот как... После такой деформации ослабла вся конструкция топора. Теперь его уже не починить.

Если оружие сломается или расколется в бою, владелец может поплатиться жизнью. Лутцу оставалось лишь отказаться от него.

Разбив собственное творение своими руками, Лутц ощутил куда более тяжёлую утрату, чем ожидал. Изначально Сираюри задумывалась как временное оружие, пока он не выкует собственную катану. Когда-нибудь он даже собирался подарить её принцессе Листилл. Но после стольких сражений с сильными противниками Сираюри заняла важное место в его сердце.

Просто срок её службы подошёл к концу. Лутц заставлял себя в это поверить.

Изначально я выковал её, чтобы почтить погибших, но в итоге направо и налево сжигал ею врагов, превратив её в весьма свирепое и жестокое оружие, не так ли?

К слову, любимая катана Рикардо, Ока, отделалась лишь небольшими повреждениями клинка. После хорошей заточки она вскоре вернула прежний блеск. Рикардо ещё повезло, что демон отбросил его прежде, чем лезвие успело глубже войти в голову демона.

Оружие — расходный инструмент. Если не отпустить его, когда приходит время, оно станет лишь обузой. Так и должно быть. Я поступил правильно.

Повторяя эти слова про себя, Лутц собрал обломки павшей спутницы. Затем тихо сказал: «Ладно», словно разжигая в себе новый огонь.

— Я и так слишком долго откладывал. Пора выковать собственную катану.

Клаудия любовалась решительным лицом мужа, а в душе у неё боролись противоречивые чувства. Решение Лутца выковать собственную катану означало, что он намерен и дальше бросаться навстречу опасности. Она понимала: именно так он спас множество людей, прорубая дорогу в будущее.

Останавливать его теперь она не собиралась, но тревожиться от этого меньше не стала. Понимая, что больше ничего сделать не может, Клаудия натянуто улыбнулась.

— И какую катану ты собираешься выковать на этот раз?

Лутц не сразу нашёл слова и на мгновение задумчиво склонил голову.

— Есть одна смутная идея, но стоит попытаться представить её яснее — и всё снова расплывается.

— Для начала вполне достаточно. Что за идея?

— Суть катаны — в прочности, остроте и красоте. Это клинок, который без труда разрезает что угодно, верно?

— Верно... Верно ведь? Да, наверное.

Лутц объяснял слишком издалека. Клаудия всё ещё не понимала, к чему он ведёт, и решила просто дослушать.

— Может, уже слишком поздно обращать на это внимание, но...

— Да?

— Катана, настолько прекрасная, что люди готовы покончить с собой, или катана, превращающая людей в огненные шары... Не уверен, что катанам вообще полагается делать нечто подобное.

— Ничего себе. Ты и правда решил поднять эту тему?

Катане полагалось скрещиваться со сталью и одолевать противника одной лишь невероятной режущей силой. Где-то в глубине души Лутца давно не покидало ощущение, что зависимость от могущественных чар и проклятий уводит от истинной сути катаны. Если враг погибал от проклятия, это доказывало силу проклятия, а не клинка.

Получая новую катану, Рикардо тратил куда больше времени на то, чтобы научиться эффективно пользоваться проклятием, чем самим клинком. В итоге он, несомненно, стал сильнее и получил гораздо больше возможностей в бою. Это было очевидно. Но стал ли он от этого лучшим мечником — Лутц по-прежнему сомневался.

— И всё же, если сама катана недостаточно хороша, на ней не получится выгравировать столько рун, верно? Судя по рассказам, до встречи с тобой, Лутци, Герхард сильно мучился из-за этого ограничения.

— Это правда. Но мне всё равно кажется, что главное — сама катана, а чары должны быть лишь дополнением. А у нас эта связь всё чаще переворачивается с ног на голову. На Иттэцу, Исигураи и Безымянную наложили чары остроты, поэтому с ними я ещё могу смириться, но...

Названные Лутцем катаны принадлежали соответственно Герхарду, маркизу Эльденбургеру и Самураю в маске. Наложенные на них чары лишь усиливали остроту клинка, и такое полезное свойство Лутц ещё был готов принять.

— Но, Лутци, если уж говорить об истинной сути вещей, то суть битвы — сделать всё возможное ради победы. Единственное правило боя состоит в том, что правил нет. Не сыграть хоть немного грязно — почти невежливо. Не вижу ничего плохого в том, чтобы проклясть врага насмерть. С того света жалобу он всё равно не подаст.

Для Клаудии возвращение Лутца домой живым было куда важнее глупой мужской гордости. Клаудию радовало, что у него и союзников есть настолько мощное оружие, что пользоваться им кажется почти нечестным. Она была бы только рада, если бы они зашли ещё дальше.

— К тому же, насколько я слышала, без огненных чар Сираюри вы бы не одолели гигантского орка.

— Да, именно. Я как раз об этом.

Лутц серьёзно кивнул.

— Орки восстанавливали раны с невероятной скоростью, поэтому нам пришлось положиться на пламя Сираюри. Сейчас я стремлюсь создать катану, которая сделала бы их исцеление бесполезным, а в этом случае — катану, способную погасить пламя демона.

— Но такое самоисцеление или пламя демона, похоже, не результат магии, а природная способность. Всё равно что умение птицы летать или лошади быстро бегать — врождённое свойство вида. Противодействовать ему — значит отрицать само их существование.

— Отказать кому-то или чему-то в праве на существование... Разве не для этого и создают оружие?

Лутц глубоко кивнул. На его лице появилось выражение мастера, готового принять любой вызов.

Это противоречило разуму, логике и здравому смыслу. И всё же Клаудия не могла им не восхищаться.

— Легко не будет. Ты справишься? — спросила она со сдержанной улыбкой.

— Если нет, придётся ползать у ног Кевина и просить прощения.

Но Лутц и не думал проигрывать; уверенность ясно читалась в его широкой усмешке.

Лутц принялся разбивать клинок Сираюри на всё более мелкие куски. Прочные фрагменты, не поддававшиеся молоту, предстояло разогреть в горне и только потом раздробить.

Клаудия уже направилась к выходу, чтобы не отвлекать мужа, но кое-что заинтересовало её, и она остановилась.

— Лутци, ты собираешься использовать эти обломки как сырьё для катаны?

— М-м? А, да. Я успел сильно привязаться к этому топору, поэтому переплавлю его и превращу в великолепную катану. Можно сказать, это очередная из тех романтических идей, о которых я постоянно толкую.

— Значит, ты расплавишь уже зачарованное оружие и сделаешь из него новое? А когда потом попросишь Герхарда выгравировать на нём новые руны, прежние чары как-нибудь на них повлияют?

— Ну, эм... А что произойдёт? Нет, правда, понятия не имею.

О подобном они прежде не слышали, поэтому предсказать результат было невозможно. Да и кому пришло бы в голову тратить время и деньги, чтобы расплавить зачарованное оружие и переделать его во что-то новое? По крайней мере, ни одной записи о таком опыте не существовало.

Не будет вообще никакого заметного эффекта? Старые чары нейтрализуют новые? Или родится могучий зачарованный клинок, подобного которому мир ещё не видел?

— Хм-м-м...

Лутц ещё немного поразмыслил, а затем вернулся к работе.

Оставалось лишь проверить всё самому. К такому выводу он и пришёл.

Довольно толстая, довольно длинная и довольно тяжёлая...

Оружие воистину воплощало дух катаны — кухонный нож для разделки людей. Клинок был красив, но не обязательно в эстетическом смысле. Это походило на то, как человек смотрит на свирепый облик динозавра и всё равно называет его прекрасным.

Лутц знать об этом не мог, но люди будущего наверняка сравнили бы катану с работами школы Дотануки, ставившей практичность и прочность превыше всего.

К слову, некоторые ошибочно писали Додануки знаками со значениями «туловище», «рисовое поле» и «пронзать». Такое написание возникло из-за легенды о катане, настолько острой, что при попытке разрубить тело в рисовом поле клинок прошёл сквозь труп и рассёк даже землю. Правильно название записывалось знаками «одинаковый», «рисовое поле» и «пронзать». Даже истории об этих катанах пробирали до дрожи.

В полутёмной мастерской, где весь свет из окна сходился в одной точке, Лутц долго всматривался в клинок и наконец удовлетворённо кивнул.

Вот она... Моя собственная катана.

Возможно, потому что её выковали из расплавленных обломков зачарованного оружия, даже Лутц, почти ничего не понимавший в магии, ощущал исходившую от клинка странную силу. Казалось, душа Сираюри — топора, с которым он пережил горечь тяжёлых битв и сладость побед, — обрела новую жизнь в ином облике. Это особенно нравилось Лутцу.

— Похоже, ты очень им доволен, Лутци, — сказала Клаудия, спустившись со второго этажа. Она видела Лутца только со спины, но и этого хватало, чтобы понять, как он горд своим творением.

— Иногда ты и правда возникаешь словно из ниоткуда.

— Вообще-то это и мой дом тоже.

— Тут не поспоришь.

Лутц встал и распахнул окно, впуская дневной свет и лёгкий ветерок. Воздух был холодным, но казался удивительно свежим.

— Помнишь, я говорил, что хочу катану, способную запечатать врождённые способности противника? У меня такое чувство, что с этим клинком это действительно может получиться. Завтра схожу в мастерскую Герхарда и спрошу его мнение. Но сначала...

— Дай угадаю. Хочешь, чтобы я придумала название?

Клаудия усмехнулась. Такой разговор происходил между ними уже не раз.

— После твоего рассказа о замысле этой катаны я немного подумала. Как тебе «Кёкасуйгэцу»?

— Звучит красиво... Как же сказать? Изысканно?

— Правда?

— И ещё в нём есть какое-то изящество.

— Ещё какое.

Честно говоря, Лутц сам не очень понимал, о чём говорит, но в двух вещах не сомневался: название было красивым и изысканным, и оно ему очень нравилось.

— И что оно означает?

— Цветок, отражённый в зеркале, или луна, отражённая в воде, кажутся совсем близкими, словно их можно коснуться, но у них нет материальной формы. Это образ такой мимолётной иллюзии.

— Значит, перед этой катаной всякая жизнь — лишь мимолётная иллюзия. Вот о чём речь?

Клаудия слегка кивнула.

Лутц вновь взял катану и ещё раз внимательно ею полюбовался. Кто бы мог ожидать столь дерзкого смысла от такого изящного имени? Сумеет ли катана соответствовать своему названию?

Сумеет. Нет — обязательно сумеет.

— Хорошо.

С огнём в глазах Лутц достал из ящика резец.

— И всё-таки удивительно, дорогая, как тебе каждый раз удаётся придумывать такие замечательные названия.

— Они не возникают у меня без долгих раздумий. Как думаешь, зачем в нашей спальне столько словарей и тезаурусов?

— Так вот для чего все эти книги?

Лутц кивнул, наконец связав одно с другим. Он замечал, как в комнате растут книжные стопки, но думал, что это бухгалтерские книги или что-то подобное.

— А если я скажу, что всё это ради поддержки моего дорогого мужа, ты, возможно, выразишь мне признательность?

— Боже, как же я тебя люблю. Каждый день просыпаюсь и благодарю судьбу за всё, что ты делаешь. Огромное тебе спасибо.

Клаудия сказала это скорее в шутку, поэтому искренний ответ Лутца заставил её смущённо улыбнуться и выбежать из мастерской, чтобы скрыть лицо.

Лутц смотрел ей вслед — точнее, на её зад — пока она не выбежала из комнаты, а затем сразу вернулся к работе.

На накаго нового клинка Лутц выгравировал: «Кёкасуйгэцу, цветок в зеркале и луна в воде». Немного подумав, он перевернул катану и на другой стороне вывел: «Сираюри, белая лилия».

Да уж, всё-таки я и правда любил этот топор.

Однажды он потерял Сираюри, но теперь она вернулась к нему.

— Я на тебя рассчитываю, — прошептал Лутц новой спутнице.

***

— Ты разбил Сираюри?! — в полном потрясении закричал Герхард.

Лутц лишь пожал плечами и пробормотал:

— Ну да...

С точки зрения Герхарда, Лутц только что сообщил ему, что произведение искусства, которым он давно восхищался, навсегда исчезло из этого мира. Во время их прошлого похода в лабиринт Герхард с благоговением смотрел, как Лутц поджигает врагов этим топором. Сираюри настолько ему приглянулась, что он даже подумывал при случае её купить. Услышать, что такой шедевр сломан, да ещё увидеть, с каким равнодушием виновник об этом говорит, — от этого Герхарду захотелось как следует врезать своему непутёвому ученику.

Впрочем, если рассуждать здраво, распускать руки Герхард не имел права. Сираюри выковал Лутц для себя самого, и Герхард с самого начала не имел к топору никакого отношения. Не мог же он затевать драку из-за своекорыстной фантазии о том, что когда-нибудь станет его владельцем.

— Успокойтесь, Герхард. Постарайтесь хотя бы немного скрыть жажду крови во взгляде, ладно? Вы ведь уже слышали, что в бою с огненным демоном режущая кромка Сираюри расплавилась?

— Да, Рикардо мне рассказал.

— Когда я как следует её осмотрел, оказалось, что повело весь клинок. После таких повреждений я уже ничего не мог сделать. Даже если бы починил топор, пользоваться им было бы слишком опасно.

— Хм-м...

Герхард прежде был авантюристом, причём весьма умелым. Он нутром понимал, насколько безрассудно доверять свою жизнь настолько деформированному оружию. И прекрасно знал, чем заканчивают те, кто продолжает пользоваться оружием за пределами его прочности.

Ему всё ещё было ужасно жаль такое оружие, но сказать об этом Лутцу в лицо он по совести не мог. Сираюри было уже не спасти. Просто признавать это Герхарду всё равно не хотелось.

— В общем, Герхард, как раз об этом я и хотел сегодня с вами поговорить.

— Это ещё не всё? Пожалей сердце старика, хорошо?

— Хочу, чтобы вы взглянули вот на это. Я расплавил обломки Сираюри и выковал из них новую катану.

— А-а...

Герхард посмотрел на Лутца так, словно хотел спросить: И что? Но по мере объяснений его ледяное выражение сменилось детским восторгом.

— Сам я додумался до этого только после слов Клаудии, но если расплавить зачарованное оружие и выковать из него новую катану, можно ли нанести на неё новые руны? И если можно, сколько маны выдержит клинок?

— Тогда...

Стоп, а что тогда произойдёт?

Герхард уже начал отвечать, но оборвал себя на полуслове. В самом деле, что произойдёт? Сам он никогда не пробовал ничего подобного и даже не слышал, чтобы кто-то пытался.

Получив разрешение Лутца, Герхард взял Кёкасуйгэцу в руки. Катана была красивой, прочной, а главное — в её клинке всё ещё ощущалась странная сила.

— Я уверен, что смогу нанести на этот клинок новые руны. Но понятия не имею, к чему это приведёт. Ты всё равно хочешь, чтобы я попробовал?

— Полагаюсь на ваши умелые руки.

С этими словами Лутц достал из кармана несколько драгоценных камней и высыпал их на стол. Бледно-розовые осколки испускали слабое загадочное сияние.

— Это последние осколки Ириса Владыки, которые у меня остались. Используйте их.

— Понял. И тебе нужна усиленная версия тех чар развеивания, которые я наносил раньше, верно?

Лутц твёрдо кивнул Герхарду и покинул мастерскую.

Оставшись один, Герхард невольно перевёл взгляд на новую катану, прислонённую к стене.

— В жизни ремесленника и правда нет места скуке. Даже в моём возрасте ещё столько всего предстоит узнать.

***

Лутц сделал всё, что мог. Теперь дело оставалось за Герхардом, а самому Лутцу — лишь ждать. Но после столкновения с огненным демоном ожидание давалось мучительно.

Чтобы занять руки, он попытался выковать несколько танто, но никак не мог сосредоточиться и лишь пополнил груду неудачных заготовок.

В один из таких дней Бог наконец послал вестника, чтобы избавить Лутца от скуки. Впрочем, это, пожалуй, было некоторым преувеличением.

— Эй, Лутц, чего такой кислый? — Рикардо явился в мастерскую с необычной ношей. — Как продвигается подготовка к охоте на демона?

— Теперь только Герхарда жду, — вяло ответил Лутц.

Рикардо тихо усмехнулся. Он понимал чувства Лутца: где-то их ждал столь сильный враг, и нестерпимое беспокойство вместе с досадой изматывали обоих.

— Что ж, тебе повезло: я принёс неплохую работу.

— Ты? Мне? Работу? — Лутц недоумённо склонил голову.

Реакция Лутца явно позабавила Рикардо. Лукаво ухмыльнувшись, он вытащил что-то из кожаной сумки.

— Ого...

В руках Рикардо оказалось оружие, которого даже Лутц прежде не видел, хотя по крайней мере знал о его существовании. Из всех когда-либо изобретённых видов оружия церковь сильнее всего осуждала именно его применение и хранение. Его называли самым зловещим оружием на свете — арбалетом.

Лутц инстинктивно огляделся, проверяя, не видит ли их кто-нибудь. Они находились в его собственной мастерской, так что тревожиться вроде бы было не о чем, но, если бы их случайно кто-нибудь увидел, неприятностей было бы не избежать.

Наверное, в этом не было необходимости, но Лутц всё равно понизил голос до шёпота:

— Где, чёрт возьми, ты это достал?

— Некоторое время назад мы забрали его у одного из разбойников, напавших на карету графа. Я выпросил у Джосера этот арбалет ненадолго.

— Знаешь, я начинаю беспокоиться за Джосера, учитывая его положение.

— Все понимают, что с демоном надо что-то делать. Думаю, нам стоит просто с благодарностью принять помощь Джосера.

— Пожалуй, ты прав. Возвращать его сейчас было бы даже оскорбительно.

— Вот именно. Нужно лишь поскорее прикончить демона и незаметно вернуть арбалет в оружейную, пока никто ничего не заметил. Тогда никто не пострадает и все будут довольны.

Было совершенно ясно, что Рикардо не собирался брать на себя ни малейшей ответственности.

Демон, с которым им предстояло сразиться, напоминал льва на другом берегу реки. Немедленного нападения можно было почти не бояться, но никто не гарантировал, что он не переплывёт реку, пока все отвернутся. Спокойно сидеть и наблюдать было невозможно.

— Возвращаясь к арбалету: я не слишком хорошо знаю Кевина, но он ведь не опытный воин?

— Кажется, ему доводилось отбиваться топором от слабых чудовищ и диких зверей, но не более того. Зато грубой силой он превосходит нас обоих — он просто на другом уровне.

— Раз уж это говорит кузнец, он и правда чудовищно силён, да?

— Да, нам обоим для работы нужна немалая сила, но я не могу взвалить поваленное дерево на плечо и нести его, будто вязанку хвороста.

Пусть их ремёсла сильно различались, Лутц никогда не забывал уважать навыки, отточенные чужим тяжёлым трудом.

— Так при чём здесь Кевин?

— Он новичо... То есть просто не привык к такой работе, зато силён невероятно. Я подумал, что такой человек, пожалуй, сможет один за другим взводить арбалет и стрелять болтами без особого труда.

Арбалеты обладали огромной мощью, но расплачиваться за неё приходилось тем, что тетиву было чрезвычайно трудно натянуть. Эту проблему решали по-разному: использовали рычаги или вращали рукоять, доводя оружие до полного взвода. Но принесённый Рикардо арбалет был простейшего типа — стрелку помогало лишь расположенное спереди стремя для взведения.

Арбалеты с дополнительными механизмами стоили дороже и чаще ломались. При натягивании тетивы люди нередко по неосторожности лишались пальца. Чем проще устройство, тем меньше вероятность подобных неприятностей. Правда, простая модель полностью полагалась на человеческую силу.

Иными словами, они собирались обойти этот недостаток за счёт невероятной силы Кевина.

— Теперь понятно. С этим Кевин сможет участвовать в бою. Более того, он может стать одним из наших главных козырей.

— Правда? Неплохая идея, да? Ну же, можешь ещё немного повосхищаться моим гением!

— Ах, какой же ты у нас умненький мальчик.

— Нарваться хочешь?

Они оба расхохотались, и мучившее их беспокойство наконец отступило.

— Так что именно ты хочешь от меня?

— Выкуй арбалетные болты. Мне удалось тайком вынести только один.

Рикардо засунул руку глубоко в сумку и достал болт.

Он был намного короче обычной стрелы, но всё равно выглядел зловеще. Лутц представил, каково будет получить такой болт, летящий с чудовищной скоростью, и не смог вообразить, как после этого можно остаться в живых. В этом смысле сам болт был настоящим шедевром.

— Сразу предупреждаю: я взял его только как образец, чтобы ты сделал остальные. Как закончишь, придётся вернуть и его. Если кто-то заметит пропажу, нам несдобровать.

— Боже, мы как пара проказливых детей, затеявших что-то недоброе.

— Надеюсь, дети всё-таки не играют с арбалетами.

Снова став серьёзным, Лутц принял арбалет. Он внимательно осмотрел оружие со всех сторон и слегка потянул тетиву, прикидывая усилие натяжения.

Рикардо тоже посерьёзнел, встретившись с сосредоточенным взглядом Лутца.

— Есть только одна проблема: нам предстоит сражаться с огненным демоном. Болты не сгорят ещё до того, как успеют причинить ему вред?

— Такую возможность исключать нельзя.

Лутц задумчиво склонил голову, вскинул арбалет к плечу и навёл его на стену. Глаза сузились, словно он уже держал демона на прицеле. Тетива не была натянута, но Лутц нажал на спуск. В воображении он увидел, как демон корчится на земле от боли.

— Тогда придётся сделать из стали и древко болта. Так оно хотя бы успеет нанести какой-то урон, прежде чем начнёт плавиться. Не стану собирать болт из разных материалов — целиком выкую его из одного куска стали.

— Неплохая мысль.

Рикардо одобрительно кивнул.

На самом деле, пока Лутц целился из арбалета, ему на глаза попалась груда неудачных танто на полу. Идея родилась из неудержимого желания поскорее их переплавить, но об источнике вдохновения он решил умолчать.

— Знаешь, мне уже начинает казаться, что мы и правда справимся, — сказал Рикардо, глядя на закопчённый потолок. — При первой встрече огненный демон показался непобедимым вестником смерти, существом, с которым человеку не совладать. Но, похоже, нет врага, которого нельзя одолеть, если проявить смекалку. Пока не сдаёшься, надежда остаётся всегда. Слишком избито?

Рикардо немного смущённо улыбнулся Лутцу и поднялся.

— Ладно, болты оставляю тебе. Как только назначите день охоты, сразу сообщи — я серьёзно.

Уходил Рикардо куда более бодрым шагом, чем пришёл.

Через несколько мгновений после того, как за Рикардо закрылась дверь, Лутц тяжело вздохнул. Он не мог показать свою тревогу другу, который так великодушно принёс им новую надежду, но...

— Деньги. Улетают быстрее болтов и стрел.

Против идеи Рикардо Лутц ничего не имел — напротив, был ему благодарен. Но денег всё равно требовалось немало. В последнее время расходы и без того сильно превышали доходы. Правда, в основном потому, что Лутц постоянно совал нос не в своё дело.

Больше всего он надеялся, что огненный облик демона создаёт какой-нибудь проклятый предмет. Проклятие любимой катаны Рикардо, Цубаки, на демона не подействовало, а значит, тот вполне мог уже находиться под действием другого проклятия. Если Лутцу удастся заполучить предмет, окутывающий владельца пламенем, его, вероятно, можно будет продать за приличную сумму.

Если, вероятно, приличную — ни одно из этих слов не внушало уверенности; целая вереница расплывчатых предположений. И всё же это был последний проблеск надежды в бедственном положении, в котором они оказались.

Когда-то Лутц слышал о чём-то похожем, но никак не мог вспомнить подробности. По крайней мере, он был почти уверен, что в той истории никому не приходилось убивать демона.

***

Через две недели после того, как Лутц оставил катану Герхарду, зачарователь вызвал его в свою замковую мастерскую. Работа наконец была закончена.

— Прости, что заставил так долго ждать, — сказал Герхард, приглашая Лутца сесть.

— Ничего страшного. У нас тоже было много дел — готовили всё необходимое. Я даже не заметил, что прошло столько времени.

— Слышал, один небезызвестный идиот опять втянул тебя в какую-то безумную затею, — с ухмылкой сказал Герхард, намеренно не вдаваясь в подробности.

Если подумать, он никак не мог не узнать о пропаже из оружейной. К тому же Герхард сопровождал графа, когда у разбойников конфисковали тот арбалет. К счастью, пока он, похоже, был готов на всё закрыть глаза.

И тут Лутц заметил нечто странное. Герхард только что взялся зачаровать оружие, выкованное из другого зачарованного оружия, — то, чего прежде не пытался сделать никто. Но при этом выглядел совершенно спокойным.

Даже то, что они сидели и вели праздную беседу, казалось необычным. Обычно старый зачарователь начинал восторгаться катаной, едва Лутц появлялся у него перед глазами. Лутц ожидал, что от возбуждения Герхард едва сможет складывать слова в связные фразы, поэтому такое спокойствие тревожило.

Может, до прихода Лутца он уже успел выплеснуть все эмоции и теперь наслаждался ясностью ума после зачарования.

Он ведь не собирался сказать, что чары не сработали или результат оказался настолько посредственным, что радоваться было нечему?

Грудь Лутца сдавила тревога.

— Эм, Герхард... А катана? Что стало с моей прекрасной Кёкасуйгэцу?

— Хм...

С предельно серьёзным видом Герхард взял лежавшую рядом катану и протянул её Лутцу, не вынимая из саи.

Получив разрешение Герхарда, Лутц медленно обнажил тяжёлый клинок.

— Ух ты...

Хотя катану выковал он сам, Лутц не смог сдержать восхищения. В его руках лежало насилие, обретшее форму, — кристаллизация единственного желания рассечь врага надвое. Нанесённые на толстый клинок руны слабо пульсировали. Словно пустое сердце жаждало крови, которая заставит его биться.

Как оружие, созданное ради насилия и жестокости и доведённое до предела смертоносности, могло быть настолько завораживающе прекрасным?

Лутц влюбился в катану с первого взгляда. Она превзошла все его ожидания. Но от этого спокойствие Герхарда тревожило ещё сильнее. Знакомый Лутцу Герхард уже тащил бы его во двор испытывать клинок.

После таких предложений часто начинались неприятности, но и отсутствие привычного приглашения тревожило не меньше.

— По-моему, это лучшая катана из всех, что я когда-либо ковал.

— Вот как.

— А вы что думаете, Герхард? Она вам тоже понравилась?

Лутц решил, что лучше спросить прямо. Но в ответ Герхард лишь задумчиво протянул: «М-м-м...» Похоже, в голове у него крутилось столько мыслей, что он не мог облечь их в слова.

— Запас маны в Кёкасуйгэцу намного превосходит запас любого другого оружия на свете. Даже божественный клинок федерации Аматэрасу не идёт с ней ни в какое сравнение.

— Настолько много маны?

Катана, которую они преподнесли королю Кассандросу, была не только образцом высочайшего кузнечного мастерства Лутца. Её зачаровали Ирисом Владыки — драгоценным камнем столь огромным и ценным, что, по слухам, другого такого не было на всём континенте. Причём использовали не какие-то осколки, а почти весь первоначальный камень. Неудивительно, что Лутц растерялся, услышав, будто Кёкасуйгэцу превзошла даже Аматэрасу.

— Честно говоря, я думал, что Аматэрасу войдёт в историю как моё величайшее творение и за оставшиеся годы я уже точно не смогу её превзойти. Такая самодовольная удовлетворённость постыдна для ремесленника, но у каждого есть предел. И едва я решил, что достиг своего, мне открылась совершенно новая техника, раздвинувшая границы зачарования дальше, чем всё, что я видел прежде. Чёрт возьми, похоже, я никогда не смогу отказаться от этого чувства.

Герхард с самоироничной улыбкой покачал головой. Когда он отказался довольствоваться достигнутым, перед ним распахнулся совершенно новый мир. Чувства и правда были противоречивыми.

— Прожив столько лет, я вдруг начал сомневаться в самой природе зачарования.

Герхард смотрел куда-то вдаль.

— Правда в том, что эта катана, Кёкасуйгэцу, вовсе не так уж сильна.

— Ага.

Только что превозносивший катану до легендарных высот Герхард словно противоречил самому себе, но Лутц согласился без малейших возражений.

— Хм, не ожидал, что ты так легко это признаешь.

— Не смог бы я объективно оценивать собственные работы — не имел бы права называться ремесленником.

— Да, пожалуй, ты прав. Если судить объективно, эта катана не так уж могущественна.

Герхард протянул руки, и Лутц молча вернул ему катану. Вопреки довольно разочаровывающей оценке, на лице Герхарда, смотревшего на прекрасный и жестокий клинок, читалась гордость.

— Она не заставит человека убить себя, стоит лишь обнажить клинок. Не дарует владельцу невероятной силы. Не наделит харизмой, способной повести за собой армии. Хотя запас маны в ней настолько огромен, что по всем прежним представлениям клинок должен был бы лопнуть по швам, это всего лишь обычная катана, — сказал Герхард, убирая её в саю.

Катану ещё не украсили, и она по-прежнему находилась во временной простой деревянной сае. Поэтому даже характерный стук цубы об устье ножен прозвучал глухо и невыразительно.

— Она совершенно бесполезна, если ты не готов сам прорубаться к врагу и собственноручно наносить ему каждую рану. Но в награду за эту отвагу катана не позволит и противнику полагаться на свои силы. Самоисцеление, доспех из пламени — чем бы он ни обладал, этот клинок заставит всех твоих врагов сражаться на равных. Можно даже сказать...

Герхард оборвал себя и криво ухмыльнулся. Впервые за весь день в нём проявилась уверенность, подобающая старому зачарователю, с примесью озорства.

— При подходящих условиях ты, пожалуй, сумеешь убить даже Бога.

— Осторожнее, Герхард. Услышь такое кто-нибудь из церкви — и они с радостью обрушат на нас дубину праведности.

— Тут ты прав. Пожалуй, лучше выразиться иначе. Этой катаной можно убить даже Дьявола.

— Ну, я действительно выковал её, чтобы одолеть демона. Так звучит уместнее.

Они тихо рассмеялись, но вскоре лицо Герхарда вновь стало серьёзным.

— Судя по количеству маны, зачарование удалось. Правда, испытать его мне пока было не на ком.

К сожалению, по городу не разгуливали сверхъестественно могущественные существа, готовые пожертвовать жизнью во имя науки. С тех пор как Лутц оставил у него Кёкасуйгэцу, прошло две недели, и пять дней из них Герхард бегал по окраинам владений Шандера в поисках орков. Такие встречи почему-то никогда не происходили, когда их специально искали.

Идти сразу на решающую битву, не получив возможности испытать клинок, было тревожно. Если он действовал не так, как представлял Лутц, последствия могли оказаться тяжёлыми.

Лутц некоторое время задумчиво вертел головой, а потом предложил:

— Может, спустимся в лабиринт и сразимся с зомби? Если катана и правда нейтрализует врождённые способности противника, одного удара должно хватить, чтобы превратить зомби из ходячего мертвеца в обычного мертвеца.

— Любопытно. Но лабиринт...

— Не тревожьтесь, ниже первого или второго этажа мы не пойдём. Огненного демона видели гораздо глубже, верно? Будь он на верхних этажах, другие авантюристы вообще не осмеливались бы заходить внутрь.

— Я слышал, его видели на четвёртом и пятом этажах.

— Так я и думал. Даже если случайно с ним столкнёмся, просто подожмём хвосты и убежим.

— Уверен, что сумеешь сдержаться, если мы встретим демона?

— Я не из тех, кто получает удовольствие от боя или ищет в нём славы. Мне не будет стыдно сбежать из схватки, которую я не способен выиграть.

Этого Герхарду хватило. Он и сам когда-то был авантюристом и превыше всего ставил возвращение домой живым, поэтому не испытывал сочувствия к тем, кто ради чести или славы сломя голову бросался навстречу опасности. Впрочем, если какой-нибудь враг его унижал, Герхард обязательно добивался, чтобы однажды тот об этом пожалел.

Лутц принял катану и поднялся со стула.

Герхард прищурился, словно от Лутца исходил свет самого солнца.

— Теперь всё изменится. Весь ход истории магии...

Лутц лишь кивнул в знак согласия и вышел из мастерской.

***

Забрав у Герхарда свою катану, Лутц прямиком направился в мастерскую Патрика.

— Лутц, заходи! — Мужчина лет сорока встретил его сияющей улыбкой.

При всех недостатках характера Патрик заслужил доверие и Лутца, и Герхарда и был одним из трёх мастеров, на которых держалось ремесло во владениях Шандера.

Как хозяин мастерской, Патрик лично встретил Лутца у двери и пригласил внутрь. Они двинулись по тусклому коридору, освещённому лишь светом, просачивавшимся через редкие окна. Непривычный человек легко мог здесь заблудиться или обо что-нибудь споткнуться, но Патрик шёл как ни в чём не бывало. Наверное, он сумел бы обойти всю мастерскую с закрытыми глазами.

— Ну как там Герхард?

— Как бы сказать... Он был на удивление спокоен. Наверное, в нём боролось много разных чувств.

Выслушав рассказ Лутца о том, что произошло с Герхардом, Патрик лишь произнёс: «Ну да, пожалуй, понятно». Похоже, он инстинктивно уловил то, чего сам Лутц пока не замечал.

Лутц склонил голову набок, побуждая Патрика объяснить подробнее.

Патрик провёл Лутца в приёмную и плюхнулся на диван.

— Герхард всё-таки уже немолод. Закончив Розовый сад и Аматэрасу, он, наверное, хотел спокойно лечь в гроб, зная, что успешно зачаровал драгоценные катаны двух королей.

— Если так выразиться, мы и правда совершили нечто невероятное, да?

— Для мастеров большей чести и пожелать нельзя. По крайней мере, всё должно было закончиться именно так. Но тут из ниоткуда появилась совершенно новая техника и открыла новую эпоху в искусстве зачарования. Теперь Герхард знает, что способен на гораздо большее. В каждом мастере живёт страх перед неумолимым ходом прогресса в его ремесле.

— Да, чувства и правда должны быть противоречивыми.

Герхард считал дело всей своей жизни завершённым — и вдруг выяснил, что даже не прикоснулся к пределам собственного потенциала. Как гордому мастеру принять такое? Лутц выковал Аматэрасу, поэтому она тоже занимала особое место в его сердце. Ему не требовалось представлять чувства Герхарда: завершив клинок, он испытал ту же гордость и то же облегчение.

Для Лутца и Патрика новое открытие почти ничего не меняло. Они просто продолжили бы работать как прежде. Но для Герхарда всё было иначе.

Когда появлялась новая техника, у мастеров обычно оставалось два пути: вступить в гонку за её освоение или полностью её игнорировать. Ни Лутц, ни Патрик не могли представить, что Герхард выберет второе. Даже сейчас он, наверное, бормотал проклятия и проверял всё, что только приходило ему в голову.

— Кстати, Лутц, сколько мне ещё ждать, пока ты представишь меня своей дамочке?!

— А, точно.

Лутц уже немного привык к особой манере Патрика выражаться, но, когда тот заставал его врасплох, всё равно требовалось время, чтобы понять, что он на самом деле имеет в виду.

Лутц снял с пояса катану, всё ещё убранную в простую деревянную саю, и Патрик осторожно принял её обеими руками.

— Ох, милашка...

В глазах Патрика вспыхнул огонь, а всё лицо расплылось в блаженной улыбке. Любовь с первого взгляда — иначе это назвать было нельзя.

Лутц тревожно наблюдал за ним, опасаясь, что Патрик умудрится порезаться даже без всякого проклятия, вынуждающего причинять себе вред. Обычно об этом не стоило бы беспокоиться, но Лутц не был уверен, что к Патрику применимы обычные мерки.

— Вот это красавица — катана для настоящего мужчины.

— Безусловно.

— Так и хочется принять её объятия и заняться с ней всякими непристойностями, правда?

— Категорически нет.

Часть Лутца хотела спросить, шутит ли Патрик или окончательно лишился последних крупиц рассудка. Но Лутц уже научился не задавать вопросов, ответы на которые не желал слышать, и пропустил это мимо ушей. Он не хотел участвовать ни в каких приключениях, кроме погружений в лабиринт или в Клаудию.

Патрик мог бы вечно любоваться клинком, но тот оказался настолько тяжёлым, что руки у него начали дрожать. Уронить катану он, разумеется, не хотел. Люди нередко причиняют боль тем, кого любят, но причинить её из собственного эгоизма нельзя назвать истинной любовью.

Во взгляде Патрика читалась мрачная тоска, но он всё же убрал клинок обратно в саю. Тяжело вздохнув, Патрик словно вдруг что-то вспомнил.

— Кстати, я заметил, что на этот раз катану зачаровали ещё до того, как ты принёс её мне. Раньше мы всегда сначала украшали оружие, а уже потом накладывали чары, верно?

— При зачаровании всегда есть риск неудачи и разрушения клинка, поэтому, наверное, безопаснее поступать именно так. В нашем случае имело смысл оставить работу Герхарда напоследок, чтобы после завершения мы сразу могли перейти к испытаниям или представить катану графу.

— Значит, до сих пор мы в основном делали всё в таком порядке просто по привычке? Пожалуй, большой разницы и правда нет.

— Кроме того, Герхард говорил, что ему проще зачаровывать уже украшенное оружие. Похоже, более ясный образ катаны облегчает зачарование.

— Удивительно тонкое ремесло, это ваше зачарование. Не скажешь, что Герхард способен на такую деликатность.

— Может, он вкладывает в работу столько тонкости, что на всё остальное её уже не остаётся.

Герхард с величайшей тщательностью работал над каждым своим творением, добиваясь прочности и красоты. Зато в конце дня мог просто рухнуть на пол и уснуть там, совершенно не заботясь о собственном здоровье. Разумеется, они не осуждали его за такое поведение. Скорее наоборот — считали подобное отношение идеалом мастера.

Конечно, лучше всего было бы одинаково хорошо заботиться и о работе, и о личной жизни. Но если потребовать этого от всей тройки мастеров, они лишь склонили бы головы набок и спросили: «А зачем?»

Такова была природа всех, кто называл себя мастером.

— Лутц, ты уже выбрал имя для этой катаны?

— Мы назвали её «Кёкасуйгэцу, цветок в зеркале и луна в воде».

— Ну и вычурное же имя. Когда я впервые её увидел, мне сразу пришло в голову: «Череполомка, сокрушительница черепов». Для таких вещей и правда требуется особое чутьё, да? Впечатляющее умение, честное слово.

— Если бы мы называли её только по внешнему виду, ваш вариант был бы не так уж плох. Но на этот раз у меня была важная цель, поэтому имя отражает силу, которую я надеялся пробудить в клинке. Я говорю мы, хотя на самом деле всё придумала Клаудия.

Услышав имя Клаудии, Патрик ухмыльнулся и кивнул. Сама мысль о том, что его любимая милейшая парочка по-прежнему так близка, радовала его.

— Тогда я возьму Кёкасуйгэцу под свою опеку. Украшение цубы, цуки и саи, а также тонкая отделка металла займут примерно неделю. Устроит?

— Вполне. Буду с нетерпением ждать результата.

Лутц низко поклонился Патрику и поднялся с места.

— О, уже уходишь?

— Боюсь, мне нужно заглянуть ещё в одно место.

— Ну и пчёлка-трудяга.

— Никто меня толком об этом не просил, и к моей настоящей работе кузнеца это вообще никакого отношения не имеет. Прямо плакать хочется, — с тихим смешком сказал Лутц и вышел из комнаты.

Лутц бывал здесь достаточно часто и прекрасно знал дорогу, так что вполне мог выйти сам. Предупреждать его, что нельзя без разрешения бродить по чужой мастерской, было уже поздновато. Впрочем, мысли о том, как нарядить возлюбленную, отданную ему на неделю, для Патрика всё равно были важнее скучных формальностей.

— Можно звать тебя моей малышкой Кёкой? Хе-хе.

Мужчина средних лет высунул язык и принялся водить им из стороны в сторону.

Увидь его кто-нибудь, на Патрика немедленно донесли бы властям. К несчастью, рядом не оказалось никого, кто мог бы его остановить.

***

Верхом на своём очаровательном осле Лутц приехал в поселение лесорубов. Восстановление продвигалось так быстро, что большинство домов уже отремонтировали. Неотремонтированными оставались лишь дома тех, кого больше не было среди живых.

Поселение понемногу вновь приобретало приличный вид, но запах гари и гнили никуда не исчез, словно навсегда пропитал землю. Окружённые этой атмосферой смерти, жители трудились, пытаясь вернуть себе обычную жизнь.

И всё-таки они удивительно крепкие люди. Хотя произнести такое вслух было бы чудовищно грубо.

Лутц огляделся, нахмурив брови. Ни одной улыбки. Их гнала вперёд не несокрушимая сила, а мучительная необходимость терпеть. Хотелось красиво завязать всё бантиком и назвать торжеством человеческого духа, но испытание для них ещё не закончилось.

Они всю жизнь были лесорубами и не знали другой жизни. У них не было ни возможности освоить другое ремесло, ни знаний, необходимых для новой работы; никто в поселении не умел ни читать, ни писать. Другого места, которое можно было бы назвать домом, для них не существовало. Если бы им пришлось бежать, рано или поздно они принялись бы воровать или погибли в придорожной канаве. Все прекрасно это понимали. Только это и заставляло их двигаться дальше, проклиная судьбу.

— Мастер Лутц, вы уже закончили?

Заметив его, главный плотник и глава поселения Кевин сразу подбежал навстречу. На лице у него почему-то красовался внушительный синяк.

— Здравствуй, Кевин, — с подозрением в голосе ответил Лутц. — Мне нужно многое тебе рассказать, но сначала объясни: что случилось с твоим лицом?

— Мужественнее прежнего, правда?

— Можно и так сказать. Синие и фиолетовые оттенки прекрасно подчёркивают твою соблазнительную точёную челюсть.

— А, ты об этом?

Кевин потрогал кончиком пальца подбитый глаз.

— Я сказал сыну, что передам ему право возглавлять поселение. Тогда он врезал мне прямо в глаз и велел не творить такой безответственной глупости.

— Жестоко...

— Да брось. Не делай такое лицо. Вообще-то я этому даже рад.

На лице Кевина появилась улыбка — ностальгическая, печальная и вместе с тем удивительно весёлая.

— Мой мальчишка всегда был таким застенчивым и сдержанным, а тут ради товарищей набрался смелости хорошенько приложить собственного отца. Тогда я и понял, что он вырос как надо и готов стать главой.

Кевин удовлетворённо кивнул.

По правде говоря, Лутц больше сочувствовал сыну Кевина. В такое тяжёлое время отец внезапно заявляет: «Дальше сам. Оставляю поселение на тебя», — бросает всех восстанавливать дома и уходит в лабиринт. Звучало это чертовски безответственно.

Похоже, Кевин заметил холодный взгляд Лутца. Он неловко почесал затылок и отвёл глаза.

— Ну, в общем... Я уверен, тебе есть что сказать. Но я больше не могу оставлять гибель наших товарищей неотомщённой.

Кевин поднял лежавшую у ног ветку и переломил пополам. Треск сухой древесины напомнил треск пламени, но даже этот звук был слишком слаб, чтобы передать его ярость.

— Когда мы наконец вернулись, тела лежали повсюду: обожжённые, покрытые волдырями, разорванные на части... Куски наших родных и друзей были разбросаны по земле — наполовину сгоревшие, наполовину сгнившие. Сдерживая рвоту и слёзы, мы собрали останки и похоронили их. Даже если нам прикажут забыть случившееся и жить дальше, мы не сможем. Этот ужас выжжен у нас в памяти.

Кевин отбросил сломанную ветку. Вымещать злость на палке было бессмысленно, и он это понимал. Но больше направить всю ярость и бессилие было не на что.

— Видишь ли, месть нужна не только мёртвым. Я верю, что она помогает облегчить душу тем, кому приходится жить дальше. Если мы хотим перестать видеть ту чудовищную картину всякий раз, когда закрываем глаза, это необходимо сделать. Эту ответственность я не могу переложить на сына.

Похоже, Кевин окончательно принял решение.

Лутц кивнул и снял со спины осла кожаную сумку.

— Кевин, не прогуляться ли нам чуть глубже в лес?

— Зачем? Морока какая-то. Здесь всё равно никто нас не подслу—

Лутц с ухмылкой приоткрыл сумку и незаметно показал её содержимое. Кевин мгновенно застыл. Внутри лежал арбалет. Вживую он никогда его не видел, но сразу узнал по характерной форме.

— Откуда он у тебя... Разве эта штука не запрещена?

— Согласно учению церкви, пользоваться ей разрешается, если прицел направлен на еретика. Я ни разу не слышал, чтобы демон ходил на мессу, так что, думаю, всё в порядке.

— Значит, если это делают они сами, всё можно? Решать вот так, кому жить, а кому умереть, не слишком-то свято.

— Не будем продолжать. Не хотелось бы самим оказаться во второй категории, верно?

Лутц поманил Кевина за собой, и они вместе углубились в лес. Их окружали друзья, но, если бы кто-нибудь застал их с арбалетом в руках за подозрительными приготовлениями, неприятностей было бы не избежать.

Пройдя около пяти минут и убедившись, что они действительно одни, Лутц достал арбалет из сумки. Сначала он показал, как им пользоваться: вставил ногу в стремя для взведения, обеими руками ухватился за тетиву и, навалившись всем телом, натянул её. Затем вложил болт, прицелился в ближайшее дерево и выстрелил.

Между коротким резким свистом летящего болта и глухим стуком, с которым тот впился в дерево, прошло меньше доли секунды.

— Ого.

Лутц и Кевин застыли, поражённые пугающей скоростью и мощью оружия.

— А ты-то чему удивляешься?

— Я сам впервые из него выстрелил! Не мог же я упражняться с такой штукой в городе.

Лутц передал арбалет Кевину, и тот настороженно принял оружие.

— Начинаю понимать, почему эту штуку запретили.

— Говорят, она пробивает даже рыцарские доспехи.

— Представляешь, каково было оказаться на поле боя, когда такими ещё пользовались? Жуткая мысль.

Закончив болтать, Кевин вскинул арбалет к плечу и направил его на то же дерево. Но смотрел он уже не просто на дерево — перед мысленным взором стоял демон.

— Чтобы убить эту тварь, нам, похоже, и понадобится нечто настолько страшное.

Кевин принялся привыкать к арбалету и разбираться в каждой его детали.

— Неужели каждый раз, когда натягиваешь тетиву, обязательно пользоваться ногой? Какая же морока.

— Сейчас ты так говоришь, но сила натяжения у него безумная. Тетиву здесь не оттянешь голыми руками, как на обычном луке.

Слушая объяснение лишь вполуха, Кевин крепко сжал арбалет левой рукой, а правой потянул тетиву назад и без труда взвёл оружие. Похоже, его бицепсы толщиной с брёвна вышли на новый уровень.

— О, получилось.

Тетива была натянута идеально. Лутц давно знал, что Кевин силён, но не думал, что тот способен настолько откровенно плевать в лицо здравому смыслу. По одной лишь силе он, пожалуй, превзошёл даже Герхарда.

Серьёзно?

Отсутствие рычагов и воротов не доставляло Кевину даже малейших неудобств. Более того, без лишних приспособлений он мог перезаряжать арбалет быстрее и становился ещё опаснее.

К счастью, в этом они просчитались, но Лутцу всё равно казалось, будто они нарушают какой-то неписаный закон мироздания. Заодно он задумался, какой же чудовищной силой обладал сын Кевина, если сумел свалить отца ударом.

Лутц устало вздохнул и передал ему выкованные болты.

— Я сделал пятьдесят штук для тренировок. В день похода принесу ещё пятьдесят, так что экономить не нужно. И не стреляй одним болтом дважды. Если его хотя бы немного поведёт, он может полететь куда угодно.

— Неужели малейшая деформация настолько опасна?

— Именно. Особенно арбалетный болт: он намного короче обычной стрелы. Теоретически он может вообще полететь назад и вонзиться тебе в череп.

— А, понятно. Буду осторожен.

Кевин вложил болт и снова навёл арбалет на дерево. Ни секунды не колеблясь, он нажал на спуск.

Болт рассёк воздух и с глухим стуком впился в дерево точно на той высоте, где должна была находиться голова демона.

— Должен признать, мне эта штука нравится.

Губы Кевина растянулись в жестокой улыбке.