Под раскидистыми ветвями большого дуба, что стоял посреди небольшой усадьбы, казалось, уже сотню лет, сейчас сидели мастер и его ученик. Листва мягко шелестела над их головами, пропуская сквозь себя тёплый свет солнца.
«Чувствуй нутром, — голос наставника звучал устало. — Представь, что воздух — это вода, только намного легче».
Молодой мастер в рваном и выцветшем от времени камзоле качал головой, облокотившись спиной о толстый ствол дерева. Рядом с ним в медитативной позе сидел мальчишка — лет пятнадцати на вид. В его внешности не было чего-то особенного, отнюдь, она была самой обычной для любого юноши его возраста, выросшего в деревне. Лишь худенькое тело и тонкие руки выдавали в нем человека, не занимавшегося изнурительным трудом.
«Неа, ничего», — выдохнул он, открывая глаза.
«Два месяца, Авель. Два месяца мы топчемся на месте, — протянул наставник, пробуя на вкус кончик колоса пшеницы. — Ты пытаешься обуздать стихию так же, как пьяный дровосек упругий ясень. А магия требует…»
«Хладнокровия, я знаю, мастер Жан», — перебил парень, вяло потянувшись.
«Если бы знал, давно уже выдавил хотя бы лёгкий ветерок».
«Может, попробуем огонь? Искра-то у меня получилась!»
«И чуть не спалила тут всю деревню. Плох тот солдат, что знает лишь один удар, и плох тот маг, что не может остудить голову».
За диалогом между учителем и учеником наблюдали трое. Облакотившись на телегу, груженую мешками с репой, стояли двое мужиков в запыленных дорожных кафтанах. Это были торговцы из соседнего села, что оказались здесь совершенно случайно, свернув по пути не туда. Рядом с ними стоял личный помощник Авеля — старик-слуга, один из немногих оставшихся в усадьбе из уважения к былому величию главы семьи.
«Этот, что ль, сын господина вашего? — сплюнув шелуху от семечки под ноги, спросил один из торговцев, кивнув в сторону Авеля. — Тощий больно».
«Он самый, Авель, — отозвался Томас, вытирая лоб рукавом. — Сын господина Орвина и госпожи Лиоры».
«Орвин-то? — вступил в разговор второй торговец, толстый и одышливый. — Слыхали, слыхали. Говорят, он в прежние времена криволапых на границе крошил, как бабы капусту по осени».
«Истина, — с ноткой гордости в голосе протянул старик. — Хозяин наш — воин знатный был. Герб свой не по наследству получил, а в бою добыл, кровью да потом. Король его тогда лично к себе подозвал, да и пожаловал дворянство, земельку эту вот…»
«А земля-то нынче… — Рябой обвел взглядом покосившийся забор и заросший сорняками двор. — Не шибко богатая. Захудало у вас всё, дед. Крыша вон на амбаре просела, того и гляди рухнет».
Томас тяжело вздохнул, почесав седую бороду: — Так ведь оно как… Воевать — это одно, а хозяйство вести — тут другая сноровка нужна. Господин Орвин, дай бог ему здоровья, мечом махать умеет, а как до счетов доходит да до управления мужиками, так беда. Душа у него широкая, солдатская. Где прижать надо было, он прощал, где схитрить, так он напрямую пер. Вот и растащили всё потихоньку, да и сами проели.».
«А баба его? Видал я её. Статная. Одежка простая, а ходит так, будто королева. Не похожа она на солдатскую жену».
«Тсс! — шикнул на него конюх, опасливо оглянувшись. — Госпожа Лиора, она из высшего света! Отец её, говорят, то ли граф был, то ли герцог, в столице сидел. Богатейший человек».
«И что ж она, дура, в эту глушь поехала?» — удивился Рябой
«Любовь, едрит её в корень, — крякнул Томас. — Увидала нашего Орвина на турнире, когда тот молодым был да горячим, и всё — пропала девка. Батька её, знамо дело, взбесился сразу. «За солдафона, — кричит, — не пущу!». Грозился в монастырь сослать. А она, слышь-ка, сбежала с ним».
«Ну, папаша её и осерчал, — продолжал старик, понизив голос. — Отрекся от дочки. Ни гроша приданого не дал, ни благословения. Сказал: «Раз пошла за нищеброда, так и живи в грязи». Вот они и живут. Сперва-то, пока добыча военная была, справно жили. А как войны поутихли, да Орвин дома осел — тут и пошло...»
«М-да… — протянул Толстый, глядя на Авеля» — А паренек-то, видать, последняя надежда?
«А то, — кивнул Томас с грустью. — Таланта в нем кот наплакал, но господин верит. Думает, если в попы выбьется, или в инкву, так хоть семья с колен встанет. Только сдается мне, зря они мучают мальца. Не волшебник он. Глаза у него добрые, как у матери, а руки слабые. Ему б с бумажками возиться, а не мечом махать».
Со стороны дома вдруг донёсся звонкий, немного уставший женский голос: «Авель! Мастер Жан! К столу!»
«Пора мне, мужики. Хорошей дороги вам», — попрощался он с торговцами и направился вслед за своим господином.
Торговцы, услышав слова о маге, переглянулись. Один толкнул локтем второго, довольно улыбнувшись во все 22. Второй лишь почесал макушку, после чего шепотом позвал первого ближе к повозке.
На крыльце большого деревянного дома стояла женщина. Годы и нужда не смогли стереть с её лица врождённого благородства, но мелкая сеточка морщин у глаз выдавала бедственность положения. На ней было простое серое платье, аккуратно заштопанное на рукаве.
«Мастер Жан, вы окажете нам честь?» — Авель старался говорить учтиво, как полагается наследнику, но внезапное урчание в животе испортило весь эффект.
«Боюсь, мне уже пора, — Жан отвёл взгляд, улыбнувшись. — Но сперва я поговорю с твоей матерью об успехах на тренировке».
«Ну ла-а-адно», — протянул мальчишка и нырнул в дверной проём.
Дождавшись, пока парень скроется из виду, Жан повернулся к матери Авеля, терпеливо ожидающей у двери: «Леди Лиора, уделите мне несколько минут?»
«Томас, оставьте нас, пожалуйста», — обратилась она к старому слуге.
«Конечно, Ваше сиятельство».
Мгновение спустя они уже сидели на лавочке в небольшом цветочном саду, ведя беседу об успехах сына и ученика в одном лице.
«Всё так плохо?» — тихо спросила она.
Жан вздохнул, вертя в руках сорванный лист. «За те несколько месяцев, что я обучаю Авеля, мы едва смогли сдвинуться с места. Он не чувствует или не хочет чувствовать, — произнёс молодой человек, отрывая очередной кусок от листа. — Мальчишка слишком ленив и своеволен, и я ничего не могу с этим поделать».
«Ясно, — с горечью на лице ответила женщина. — Мастер Жан, может, мы всё же продолжим занятия? Мы можем платить…»
«Дело не в деньгах, миледи. У мальчика нет ни таланта, ни желания. Я мог бы приезжать к вам, брать деньги за уроки и делать вид, что всё хорошо. Но не хочу тратить ни своё, ни его время, — Жан выкинул из рук уже оборванный по черешку лист и поднял глаза на женщину. — Единственный путь, который я для него вижу, — церковная школа».
Лиора побледнела, прижав руку к груди. «Но ведь они…»
«Да, они смогут насильно пробудить его магические способности. Не спорю, это болезненно и опасно для рассудка. Но это единственный шанс для него. К тому же архимандрит с удовольствием примет послушника из дворянской семьи».
«Я… понимаю. Спасибо за честность, Жан»
Она достала из кармана передника небольшой свёрток. Несколько монет внутри звякнуло: «Возьмите. И вот ещё, — она указала на корзинку, накрытую тряпицей. — Там десяток яиц и кусок сала. Прошу, не отказывайтесь. Мы с мужем от всего сердца вам благодарны».
Жан с поклоном принял плату. Сказав на прощание ещё несколько слов, он поспешил удалиться.
Обеденный зал когда-то был великолепен, но теперь высокие потолки лишь собирали паутину по углам, убирать которую не было ни времени, ни желания. Потемневший дубовый стол, стоявший в центре просторной столовой, казался слишком огромным для скудных трапез, которые проходили здесь. Над огромным камином висел герб семьи, уже поблёкший от сырости и недостатка света. Это был герб нового дворянства. Щит с изображением медведя, пронзённого мечом, прямо указывал на то, что статус был добыт в бою, а не присвоен по праву рода.
У дальней стены стоял уже покрывшийся пылью оружейный стенд. Когда-то на нём красовались начищенные до блеска доспехи и парадный рыцарский меч. Сейчас же там висели только старые, проеденные молью штандарты с полей сражений и один-единственный тренировочный палаш.
Во главе стола сидел Орвин. Он занимал собой столько места, что казалось, будто за столом сидит медведь, чудом втиснувшийся в человеческую одежду. Его камзол трещал по швам в плечах, а густая борода скрывала шрам на подбородке.
«Евдасья!» — закричал Орвин.
«Несу-несу, ваше благородие».
В комнату вошла уставшая старушка с дымящимся чугунком в руках. Репы и моркови там было куда больше, чем мяса, но запах всё равно стоял аппетитный.
«Охх, хорош то запашок! — воскликнул глава семейства, ожидая, пока кухарка разложит по тарелкам порции.»
«Сынок, — продолжил Орвин чуть погодя, разламывая кусок чёрного хлеба и передавая большую его часть маленькой девочке, сидевшей возле своего брата. — Мать рассказала мне о предложении Жана. Что думаешь?»
Авель засунул ложку с похлёбкой в рот, а Элиза, сидевшая рядом — хрупкая, с большими отцовскими глазами и материнскими русыми локонами, — тут же навострила уши.
«В гоходе?»
«Не говори с набитым ртом!» — упрекнула его мать.
«Да, в столице епархии, — кивнул отец. — Тебе уже скоро шестнадцать, пора решать. Мы поддержим, чем сможем, на дорогу и кров наскребём».
«Но это же монастырские порядки… Посты, молитвы, хлеб с водой…» — неуверенно протянул Авель.
«Ну конечно, куда это дворянину, да в хлев к простым крестьянам! — хохотнул Орвин. — Ты подумай, Авель, подумай. Первое время будет нелегко, а как иначе? Зато потом, глядишь, в епископы выбьешься. Тогда и с налогами вопрос решится, а? Хоть перестанем отдавать им десятину с каждого поросёнка!»
Авель в ответ лишь закатил глаза.
«Братик, ты что, уедешь? — спросила девочка. — К этим лысым старикам?»
«Элиза! — одёрнула её мать. — Не смей так говорить о святых отцах!»
«Но они злые! И хотят забрать Авеля!» — девочка насупилась, а её губы задрожали.
«Никто меня забирать не будет. Только если я сам не захочу».
«Элиза! Я смотрю, ты уже всё съела. А ну, марш в свою комнату!» — строго скомандовала Лиора.
Девочка соскочила со стула, бросила на мать свой недовольный взгляд, затем на брата, и убежала, громко топая по лестнице.
«И в кого она такая?» — вздохнул Орвин, вытирая тарелку хлебной коркой.
«Сходи к ней, Авель, — мягко попросила Лиора сына. — Пожалуйста».
Комната Элизы была маленькой и находилась под самой крышей, где раньше хранились сушеные травы и заготовки дерева для топки каминов. Девочка сидела на полу, отвернувшись к окну, и перебирала грубые деревянные куклы, когда-то вырезанные ей отцом.
Авель вошёл на цыпочках. Увидев грустную девочку, молча игравшую на полу, его сердце забилось чаще. Он помнил, как сам в детстве боялся, что родители продадут дом и уедут, оставив его здесь. Он сел рядом, взял хромого рыцаря без левой руки и заставил его неуклюже поклониться кукле-принцессе.
«Миледи, дозвольте пригласить вас на танец».
«Уйди», — буркнула Элиза, не оборачиваясь.
«Ну Эльзи… Рыцарь сэр Обрубок очень хочет танцевать».
Он легонько ткнул куклой ей в плечо. Элиза дёрнула рукой, потом ещё раз, и вдруг, не выдержав, схватила «принцессу» и стукнула рыцаря по деревянной голове.
«Ну хва-а-ти-и-ит, — простонала девочка. — Авель, ты — дурак!»
«Есть немного, — улыбнулся он. — Но я серьёзно. Неужели ты думаешь, что я забуду про тебя?»
«Папа говорит, что там учатся годами. Ты уедешь и станешь важным, — она наконец повернулась, и Авель увидел её слёзы. — Забудешь про меня. А я тут останусь с курами?»
«Зато представь: я вернусь настоящим магом, — Авель встал в героическую позу, что выглядело комично в тесной каморке. — С огненным мечом! И привезу тебе из города много настоящих кукол!»
«Правда?» — Глаза сестрёнки загорелись.
«Клянусь!»
«А кто будет мне читать перед сном?»
«Эльзи, я тебе ту книжку уже несколько раз прочитал. Ты уже должна была запомнить ее».
«Ну и что-о-о? Мне так спится лучше!» - нахмурила она брови.
Авель поправил ей выбившуюся русую прядь: «Я напишу тебе. Буду присылать письма раз в несколько дней, обещаю. А читать… так попроси отца».
«Угу, он скорее сам заснет, чем пройдет хоть пару страниц. А потом начнет громко храпеть!»
«Да уж, храпит он громче, чем наша свинья».
Комната вмиг залилась звонким смехом. Слёзы перестали течь из глаз, и она снова взяла в руки куклу.
Так они проболтали до самой темноты, вспоминая, как прошлым летом вместе таскали яблоки из сада соседа-мельника, как Авель спрятал её старую куклу на чердаке и еще много других, самых разных историй. Все выглядело так, словно они прощались, пускай это и было не так. Ведь в конце концов Авель еще не решил, что уедет, а отец, судя по всему, настаивать на этом и не собирался.
Поздней ночью Авель решил выйти из своей комнаты за водой. Проходя мимо родительской спальни, он услышал приглушённые голоса и замер. Дверь была приоткрыта. Авель не мог видеть родителей, но мог их слышать:
«…ты же знаешь, как они относятся к своим ученикам. Это изверги! Помнишь, что было с Юной? Такая милая девочка была, помогала семье по хозяйству. А теперь что…» — в голосе Лиоры слышалась дрожь. — «Орвин, они ломают их!»
«Не всех, Лиора, не всех, — спокойно сказал отец. — И потом… посмотри правде в глаза. Что его здесь ждёт? За муж за обедневшего дворянина никто не выйдет. И что, он женится на дочке мельника? Будет считать гроши, как мы?»
«Но Орвин, мы же дворяне, придумаем что-нибудь…»
«Мы уже давно не дворяне, Лиора, — так же спокойно произнёс отец, — пора это признать. От этого остался лишь титул, да герб. И что с этим гербом? Висит на стене, пыль собирает. Закончились уже те времена. А мальчик все понять этого не может. Он привык к роскоши, к тому, что все его на руках носят и пылинки сдирают. Ни тренироваться, ни учиться не хочет. Столько денег отваливаем этому колдунишке, и даже тут никаких результатов. Так что поверь, церковная школа — отличный вариант».
«Я знаю, Орвин, знаю… но все равно боюсь. Боюсь за Авеля. Это же опасно…»
«Жизнь вообще опасная штука. В церкви он будет дворянином. К нему будут относиться, как к дворянину, пускай и не по праву крови. Ему нужен шанс, ты сама знаешь. Он не воин, меч в руках держит как метлу. Хозяйство ему тоже не интересно. Если у него есть дар, то пускай церковь разовьёт его».
«Но магия… Это же зло. Каждый раз, когда я вижу, как он высекает искры, у меня сердце сжимается от страха. Вдруг он станет неуправляемым?»
«Не станет».
«Но почему ты так уверен? Сам же знаешь, как часто они выходят из-под контроля».
«Ты же слышала его учителя. У парня нет ни таланта, ни желания. Он бестолоч, Лиора. Богатая жизнь его совсем разбаловала. В церкви же его всему научат, а не захочет - заставят. Всяко лучше, чем оставаться гнить в этой деревне».
Авель отступил от двери, стараясь, чтобы пол не скрипнул и не выдал его. Слушать дальше он не стал. Слова отца ударили похлеще любой пощёчины, пускай в глубине души он и понимал, что Орвин прав.
Уже лежа в постели, Авель смотрел на обшарпанные стены, которые отсвечивались под ярким лунным светом. Он раз за разом прокручивал в голове свои самые потаенные мечты. Глубоко внутри парня пульсировало, разгораясь всё сильнее, жгучее желание доказать отцу — и, что еще важнее, самому себе, — что он чего-то стоит.
Но вместе с этим разгорался и страх. Что его ждет за пределами родной деревушки? Как он сможет справиться с теми лишениями и невзгодами, которые ждут его в школе? Он слышал, как послушники могли неделями жить на одной воде с хлебом, как их заставляли медитировать часами напролет, а за срыв концентрации били розгами. В общем, он много чего слышал, и лишь немногое из этого было хоть отдаленно приятным.
Но с другой стороны в своем воображении всплывали картинки большого города, шумного и яркого, с рынками, кузнями и лавками, библиотеки, чьи полки были наполнены древними фолиантами и запретными тайнами. Авель мечтал о приключениях, не уступающих тем, о которых читал в старых рыцарских романах. Он представлял, как однажды вернется в эту глушь признанным магом, окруженным личной свитой из верных друзей и соратников. Воображение рисовало картины героических свершений: вот он вырывает невинных из лап еретиков, вот сражается с жуткими демонами в глубинах забытых катакомб, и, конечно же, спасает прекрасную принцессу, которой никак не обойтись без его помощи.
Время шло, а сон так и не приходил. Духота комнаты стала невыносимой, и Авель решил выйти на улицу.
Он медленно брел по саду на заднем дворе. Еще несколько лет назад это место пестрело великим разнообразием цветов и деревьев, было главной гордостью их захудалой деревушки, но теперь пришло в запустение. Авель глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. Протискиваясь сквозь сорняки и высокую траву, захватившую всё вокруг, он обогнул разросшиеся лозы дикого винограда. Найдя знакомое место, он лег на старое покрывало, оставленное здесь давным-давно.
Небо над головой Авеля было бездонно черным, пугающим и одновременно притягивающим своей бесконечностью. И в этой угольной черноте была словно рассыпана сверкающая пыль из тысяч и тысяч звезд. С самого раннего детства мать учила его, что небесный свод - это летопись, длинная история мира, которую Творец ведет с начала времен.
Авель скользил взглядом по знакомым узорам созвездий. Вот, чуть левее бледного диска луны, мерцает Пояс Святого Иеремии. Старики поговаривали, что Иеремия в одиночку удерживал узкий горный перевал против целой орды кочевников трое суток, пока его сердце не разорвалось от истощения. За этот подвиг Апостолы, верные слуги Всевышнего, начертали его бессмертную душу на небесной тверди.
«Но лишь великий подвиг рождает звезду», — вспомнил он слова из книги, которую часто читала ему мать перед сном. — «Не бойся смерти, дорогой друг. Ведь для достойных она станет не концом, а вознесением. Когда герой совершает нечто, меняющее ход истории, или праведник отдает жизнь за веру, Творец кивает своим Апостолам. И тогда они своими кистями ставят на темном холсте вечности новую точку. Чем ярче горело сердце человека при жизни, тем ярче сияет его звезда после смерти, освещая путь тем, кто остался внизу».
Авель поднял руку к небу, словно пытаясь дотянуться до этой холодной красоты. Он представлял, как однажды, спустя много-много лет, какой-нибудь другой мальчишка, такой же мечтающий, как и он сейчас, будет лежать в траве и смотреть вверх. И отец, обняв его за плечи, скажет: «Видишь ту алую точку, что яростно горит у самого горизонта? Это Звезда Авеля. Знай же, сын мой, он был величайшим из всех живших и живущих ныне людей».
В этот вечер Авель проживал в своих грезах очередную жизнь — казалось, уже тысячную по счету. Жизнь настолько яркую, насыщенную и красочную, что в его реальности ей просто не было места. Он не был особенно талантлив или целеустремлен, не был сыном могущественного герцога или короля, и поэтому всё, что ему оставалось в этом мире, — мечтать. Мечтать о том, чего никогда не произойдет.
В конце концов, усталость взяла свое. Он уснул прямо в саду, под успокаивающий стрекот сверчков и тихий шелест ветра в листве, засыпая с наивной надеждой, что завтра всё обязательно будет по-другому.
