Желание
Глава 8 из 9
Настройки чтения
18px
1.8
1

Желание

Глава 8

Желание

Группа всадников с клириком во главе выехала за пределы родной деревни, оставив позади и покосившийся забор усадьбы, и старый дуб, чей шелест привык встречать Авеля по утрам. Теперь его мир сжался до размеров клетки, а его основу представлял грязный, усыпанный соломой пол.

Он с силой сжимал руки в кулаках, крича про себя. Авель рыдал, зарывшись лицом в штаны, рыдал беззвучно, боясь, что люди в безликих железных масках сочтут его ничтожеством.

{Скажи, чем я это заслужил? Я же просил о другом, о другом. За что мне все это?}

Он ревел так сильно, как никогда до этого. Крича в пустоту, он проклинал Творца, который не так истолковал его желания, родителей, которые молча стояли и наблюдали за тем, как церковные псы забирают его из дома, но главное — проклинал самого себя. Он не нашел для этого явной причины, но одно здесь было очевидно — он виноват в том, что ничего не мог сделать.

Время шло, а тело, устав испытывать эмоции, вернуло ему остальные чувства. Теперь каждая кочка, каждый выступающий на дороге корень отзывались резким ударом в копчик. Позвоночник ныл, мышцы затекали. Клетка была создана так, чтобы не давать заключенному в ней ни встать в полный рост, ни вытянуть ноги.

Еще позже, когда Авель понемногу смог свыкнуться с болью, он опустил взгляд на деревянный пол повозки. Доски под ним почернели от влаги, впитав в себя страдания десятков тех, кто ехал здесь до него. В щелях и углах он увидел едкий налет, а в нос начал бить резкий запах застарелой мочи, знакомый ему по походам в уличный сортир.

Но хуже всего оказался сладковатый, даже приторный запах гниения. В темных пятнах у прутьев Авель увидел следы рвоты вперемешку с испражнениями. Всю эту кашу лишь слегка припорошили свежей соломой, даже не думая убирать. Кислая вонь смешивалась с металлическим привкусом крови, не давая нормально дышать.

В голове у парня возникли картины содержавшихся здесь до него: еретики, ведьмы, неугодные церкви маги... Кто-то из них молился, кто-то сыпал проклятиями или уповал на судьбу, кто-то бился в агонии, а кто-то тихо сгнивал здесь, так и не доехав до места назначения.

{Разве я заслужил того же, что и они? Я же не виноват, не виноват...}

После увиденного молодой и ослабленный организм не выдержал. Желудок скрутило, а желчь подступила к горлу. Авеля стошнило прямо перед собой утренней пшеничной кашей. Зажав нос рукавом, он чувствовал, как смрад проникает через одежду, ни на секунду не отпуская.

Когда в желудке окончательно закончилось содержимое, а рвотные позывы наконец прекратились, Авель понемногу начал привыкать к тошнотворному смраду. Он с трудом поднял голову и посмотрел сквозь прутья, но от увиденного на душе стало ещё тяжелее.

Мир снаружи был издевательски прекрасен: просторные поля, залитые мягким золотом вечернего света, сменялись стенами высоких деревьев. Ветер беззаботно играл с верхушками сосен, а высоко над ними, в небе, парили птицы — свободные и никому не принадлежащие.

В памяти внезапно всплыл голос отца. Это было прошлой осенью, когда они ехали с охоты по этим же лесам. «Авель, хватит сверлить взглядом седло!» — гаркнул тогда Орвин, указывая на горизонт. «Подними голову! Посмотри, как лес дышит после дождя. Посмотри на эту красоту!»

Авель тогда лишь поёжился, кутаясь в плащ. Ему было холодно, сыро и голодно. В тот момент он мечтал лишь о горячем чае и домашнем камине.

«Посмотри на того сокола. Видишь? Его ничто не держит. Он летит, куда хочет. Как и ты. Ты можешь стать кем угодно, делать что угодно, стоит лишь захотеть».

«Да, отец», — буркнул тогда Авель, даже не взглянув на птицу. Он думал лишь о том, как бы скорее вернуться домой.

Теперь, сидя в трясущейся клетке, пропахшей запахом испражнений, Авель кусал губы до крови, думая о том, каким же дураком был раньше. Сейчас он не раздумывая променял бы всё на свете, лишь бы снова оказаться в том холодном, сыром лесу, но рядом с отцом.

Солнце уже окончательно скрылось за горизонтом, позволяя ночному небу показаться во всей красе. Всадники зажгли факелы, и тени от прутьев клетки отразились на мальчишеском лице.

Ночь принесла парню новую муку. Несколько долгих часов в дороге без единой остановки сделали желание справить нужду невыносимым, а каждый толчок повозки отдавался болью в мочевом пузыре. Авель подполз к решётке, отделяющей его от спины едущего рядом латника.

«Прошу прощения...» — голос его сорвался, прозвучав жалко и сипло. Латник даже не повернул головы.

«Ваше Преподобие! — крикнул Авель громче, пересиливая стыд. — Мне нужно... мне нужно выйти… По нужде!»

Клирик, как и другие латники, не удостоили его ответом, продолжая невозмутимо смотреть на дорогу.

Когда терпеть стало невозможно, он отполз в дальний угол клетки. Шатаясь от тряски, он с трудом встал на колени, дрожащими руками расшнуровывая штаны. Авель прижался бёдрами к решётке, выбрав просвет между прутьями пошире. Тёплая струя ударила в ночную пустоту. Ветер, свистевший снаружи, подхватывал брызги и швырял их обратно на штаны, а повозка то и дело подскакивала на ухабах, заставляя мальчишку судорожно цепляться за прутья.

Авель обессиленно сполз на солому, чувствуя, как по щекам снова текут слезы. Еще вчера его лелеяли и бегали вокруг, уговаривая вовремя поесть, а теперь он, дрожащий и жалкий, радовался тому, что сумел помочиться не под себя.

Через время последние силы окончательно покинули его. Поначалу легкий голод начал постепенно нарастать, скручивая желудок в узел. Еще вчера он ни за что не смог бы уснуть в этой адской повозке, но сейчас сон казался ему спасением — не столько от голода, сколько от навязчивых мыслей.

Стоило векам сомкнуться, как парень провалился в сон. Разбудил его вкусный запах дыма. Открыв глаза, Авель снова ощутил ноющую боль. Всё тело затекло настолько, что он едва мог пошевелить рукой. Краем глаза он увидел, что повозка теперь находится посреди небольшой деревушки — типичного перевалочного пункта для торговцев и путешественников, коих сотни разбросано вдоль Королевского тракта.

Покосившиеся дома жались друг к другу, а из труб валил серый дым. Воздух здесь пропах навозом, жареным луком и кислым элем. Запах еды ударил Авеля в нос, вызывая мучительный спазм внизу живота.

Дознаватель и пятеро солдат, гремя доспехами и предвкушая горячий ужин, направились к находившемуся поблизости зданию трактира, над дверью которого скрипела вывеска с изображением жирного гуся. Клетку с пленником они оставили посреди людной улицы.

Поначалу на повозку смотрели с опаской. Герб Искателей на плащах всадников внушал страх. Но стоило латникам скрыться в таверне, как любопытство крестьян взяло верх. Люди начали останавливаться, звать друзей. Крестьяне, торговки и пьянчуги — все подходили ближе, разглядывая Авеля как диковинного зверя.

«Гляди-ка, ещё одного везут,» — прошамкала беззубая старуха с корзиной репы.

«Молодой совсем...» — вздохнула какая-то женщина, но её тут же перебил грубый мужской голос.

«Молодой, да гнилой! Ишь, вырядился как, а сам, небось, душу демонам продал!»

«Эй ты, демоническое отродье!» — крикнул мужик в грязном фартуке.

«Что, не помогли тебе твои фокусы?»

«Проклятый!»

«Искрожопый выродок!»

Авель вжался в угол клетки, обхватив колени руками. Он старался не смотреть на них, но чувствовал на себе их полные презрения взгляды. Он хотел крикнуть им в ответ, что он ни в чем не виноват, что он такой же человек, как и все, но не смог.

{Отче, разве я это заслужил? Что я сделал не так в этой жизни, что ты так наказываешь меня?}

Вдруг что-то мягкое и мокрое ударилось о прутья решётки и брызнуло ему в лицо. Авель дернулся, вытирая щёку.

«В яблочко!»

«А ну, дай этому ещё!»

«Накидайте ему еще дерьма!»

Латник, стоявший у колеса, лениво повернул голову, даже не думая вмешиваться.

{Отстаньте от меня, прошу. Пожалуйста.}

Ещё один бросок, и на этот раз комок грязи пролетел сквозь прутья и шлепнулся на солому рядом с ногой Авеля. Он закрыл глаза, сгорая от стыда. Сейчас он мечтал исчезнуть, провалиться под землю, умереть — все, что угодно, лишь бы не находиться сейчас здесь.

Спустя, казалось, вечность дверь трактира распахнулась. На пороге появились латники с клириком во главе. При виде группы Искателей толпа зевак мгновенно растворилась. Один из солдат, жуя на ходу, подошёл к клетке. В руке он держал недоеденный ломоть черствого хлеба и кусок жилистого мяса, который небрежно полетел через решетку на пол.

Хлеб упал прямо в грязную солому, туда, где ещё недавно Авеля тошнило. Мясо покатилось по полу, собирая пыль и мусор. Гордость кричала ему не трогать эту подачку, швырнуть её обратно в лицо стражнику, но голод оказался сильнее. Дрожащей рукой он потянулся к еде. Аккуратно подняв хлеб, Авель сдул с него прилипшую соломинку. Попытался оттереть пятно грязи, но лишь размазал его, а затем, отвернувшись к стене, чтобы никто не видел, впился зубами в жесткую корку.

Повозка вновь дернулась, и колеса вновь вгрызлись в дорожную пыль. Авель дожевывал кусок жесткого мяса, смотрел через металлические прутья и наблюдал за тем, как деревня медленно уплывала назад.

Дни слились в единую, лишенную надежд бессмысленную и серую рукопись, в которой не описывалось ничего, кроме безнадежности и тоски. Они ехали долго. Леса сменялись полями, поля сменялись холмами, а холмы — густыми чащами. Погода постоянно менялась. То палящее солнце превращало клетку в печь, заставляя Авеля задыхаться от духоты и собственного смрада, то ледяной дождь пробивал до костей, превращая солому под ним в гнилую кашу.

Остановки случались лишь в деревнях, и каждая из них была похожа на предыдущую. Повозка останавливалась, клирик и латники уходили отдыхать, а Авель оставался на потеху толпе. Сначала он сжимался от каждого крика, закрывал лицо руками от летящих комьев грязи и гнилых овощей, но к третьему дню страх и стыд полностью испарились, уступив место полному безразличию.

Когда в очередной деревушке какой-то мальчишка плюнул в него сквозь прутья, Авель даже не вытер лицо. Он просто сидел, привалившись спиной к трясущейся решетке, и смотрел сквозь толпу пустым, лишенным жизни взглядом. Он больше не чувствовал себя ни дворянином, ни магом, ни даже человеком.

И вот, одним утром, когда туман только начал рассеиваться, дорога вдруг изменилась, а ухабы и грязь сменились ровной брусчаткой. Лес, до этого теснивший тропу колючими объятиями, наконец расступился, и перед Авелем открылась бескрайняя, залитая золотистым солнцем долина.

Жизнь здесь кипела и бурлила. Всюду, куда хватало глаз, раскинулись знакомые Авелю деревянные усадьбы с резными наличниками и крохотные, прижавшиеся к земле лачуги пастухов. На бескрайних лугах лениво бродили стада коров, чьи медные колокольчики оглашали округу мирным перезвоном, а вдоль чистых ручьев выстроились в ряд мельницы, чьи огромные колеса зачерпывали воду, превращая силу течения в муку, которая белым налетом осела на окрестных кустах.

На полях уже виднелись рубахи крестьян, трудившихся здесь с самого утра. Воздух в долине пах свежескошенным сеном, парным молоком и далеким дымом домашних очагов.

Но всё это сельское изобилие было лишь скромным дополнением для истинной красоты, возвышающейся в самом сердце долины. На крутом высоком плато, подпирая собой небо, стоял Город. Он был настолько огромен и прекрасен, что у Авеля перехватило дыхание.

Тот самый город на холме, куда обещал свозить его отец. Перед юношей раскинулось бесконечное терракотовое море. Тысячи черепичных крыш теснились, переплетались и взмывали вверх острыми шпилями и флюгерами. Этот прекрасный мозаичный океан был окружен неприступным поясом ослепительно белых стен. Их известняк сиял на солнце, а по широкому гребню стен гордо вышагивали крошечные фигурки стражников в начищенных доспехах.

Но не успел Авель отойти от красоты представших перед ним видов, как воздух вокруг повозки содрогнулся. Тяжелый колокольный звон обрушился на него сверху. Словно бронзовый голос самого Аббатства, колокол возвещал на много лиг вокруг о незыблемой и вечной власти Церкви.

Вскоре повозка замерла перед монументальными вратами. Их створки, выкованные из тусклого черного железа, казались входом словно в мир иной. Как только делегация остановилась, на клетку легла густая, непроницаемая тень надвратной башни. Авель инстинктивно вжал голову в плечи, когда холодный сумрак въездных ворот отсек его от тепла солнечных лучей.

К повозке подошли двое. На них были тяжелые рясы цвета крови, поверх которых поблескивали нагрудники из вороненой стали. Лица скрывали глухие капюшоны. Один из инквизиторов посмотрел на впереди сидящего клирика, затем на сияющий на его шее золотой медальон, после чего почтительно склонил голову. Этому же примеру последовал и второй. Без единого слова, лишь коротким жестом руки, они приказали страже открыть ворота.

Когда повозка миновала внешние посты, Авель невольно зажмурился. Представшая перед ним картина не шла ни в какое сравнение с жизнью за стенами. Сейчас ему предстал мир, словно сошедший со страниц священного писания. Воздух здесь был пропитан запахом дорогого ладана и свежего хлеба, а умиротворенная и благородная жизнь разжигала надежду, что и мальчика здесь ждет что-то похожее.

Вместо привычных лачуг высились стройные дома из белого камня с крышами из лазурной черепицы. По улицам прохаживались люди, чьи глаза были полны жизни и благополучия. У фонтана, где вода извергалась из пастей мраморных львов, двое священников в атласных сутанах оживленно спорили, помахивая свитками.

«...я говорю вам, святой отец, поставки воска для Аббатства задерживаются! Старых запасов уже не хватает…»

Зажиточные прихожане в шелковых камзолах с вышитыми крестами степенно обсуждали утреннюю литургию, когда их слуги в строгих ливреях с эмблемой Ордена Милосердия несли корзины, полные отборных фруктов и белоснежной рыбы.

Когда повозка проезжала по улицам города, Авель смотрел на витрины всевозможных лавок и магазинов, не в силах отвести взгляда. Вместо обычных кузниц здесь работали «серебряных дел мастера», отливающие тончайшие решетки и обрядовые кандалы. На витринах аптек продавали лекарства, смеси трав и другие вещи, предназначение которых Авель не знал.

У вторых ворот, ведущих к самому центру города, повозку остановил еще один патруль. Латники в тяжелой металлической броне, такой же яркой, какую носили проводники Авеля, гордо стояли у врат. От группы стражей отделился младший префект — клирик в простой серой сутане с тяжелым кожаным планшетом в руках. Старший клирик, сопровождавший Авеля, едва заметно кивнул.

«Да пребудет с вами покой, ваше высокопреосвященство», — младший клирик коротко поклонился. — «Долго вас не было в городе. Долгий путь проделали?»

«Немалый, сын мой», — коротко бросил Дознаватель. — «Я вижу, сегодня у ворот оживленно».

«Да, господин. Тринадцать молчунов с утра привезли. С утра покою не дают. Ну, что поделать. Времена нынче таковы».

«Да уж, времена не ппостве. Сопроводите его», — отмахнулся Дознаватель. — «Я больше недели в пути, отчет приготовлю позже».

«Слушаюсь, ваше высокопреосвященство…»

Он обернулся к страже и коротко махнул рукой: «Пропускайте. Пусть ведут в приемный блок». Латники подхватили Авеля под мышки и потащили к исполинским внутренним вратам, чьи створки медленно поползли в стороны.

Зайдя в самое сердце города и увидев её, сердце Авеля ушло в пятки. Тюрьма Ордена Тишины возвышалась на сотни метров ввысь. Никаких украшений и золотых куполов, которыми были украшены остальные храмы и церкви, лишь бесконечные вертикальные линии и узкие щели. Чем ближе они подходили к башне, тем тише становились звуки города. Веселый и оживленный гомон городской площади резко сменился тишиной. Если город представлялся парню молитвой, то тюрьма являлась молчанием, которое наступало после неё.

Тень от шпиля тюрьмы медленно поползла по лицу Авеля, стирая остатки былых надежд. Он знал, что из себя представлял Орден Тишины, а в голове не могло уложиться, как два настолько разных мира могли существовать в одном месте.

За воротами показались улицы, идеально прямые и широкие. Они сходились к одному месту, словно спицы гигантского колеса. Архитектура была специально спроектирована так, чтобы никто не смог скрыться от взора Наблюдателей, стоявших во главе этого места.

Здания из грубо отесанного известняка сливались в единый монолит. Узкие окна, расположенные в строгом шахматном порядке, напоминали пустые глазницы. По сторонам тянулись бесконечные блоки бараков. Авель видел, как внутри, в глубине одинаковых сооружений, неподвижно сидели послушники. Их жизнь была выставлена напоказ, превращаясь в бесконечный акт публичного смирения.

В самом центре города, там, где сходились все проспекты, возвышался центр этого по-своему прекрасного архитектурного монумента. Гигантский шпиль, словно высеченный из черного обсидиана, пронзал небо, и чем выше он уходил вверх, тем более острой и агрессивной становилась его форма. На самой его вершине развевался огромных размеров штандарт, посмотрев на который Авель окончательно убедился в том, куда попал.

назадназад
1 ... 6 7 8 9
впередвперед