«Просыпайтесь, молодой господин!»
Сильно зажмурившись, Авель попытался натянуть на голову край пледа, но тот оказался влажным от утренней росы.
«Вставайте же, не ровен час, лихорадку схватите! Матушка ваша уже волноваться изволит».
Протерев лицо кулаками, Авель с трудом открыл глаза. Мир вокруг казался серым и туманным. Над ним, уперев руки в бока, нависал Томас.
«Который час?»
«Уж петухи охрипли, пока я вас искал, — проворчал слуга. — Пойдёмте к столу, завтрак стынет».
В круговороте привычных и монотонных событий прошло несколько дней. Мастер Жан больше не приезжал. Оставшись без наставника, Авель каждый день старался тренироваться в одиночестве. Он закрывал глаза, скрещивал ноги, как учил Жан, молил воздух стать плотнее, представлял его водой, шёлком, песком — чем угодно. Но ветер лишь равнодушно трепал его волосы, не собираясь откликаться на его просьбы.
Кадый день, уставая от бесплодных попыток, он брёл в оружейную. Там снимал со стойки отцовский тренировочный палаш, вставал в позицию и старался делать выпады, но от тяжести оружия рука постоянно дрожала, а ноги заплетались. Каждый день он так и бросал это дело, упорно обещая себе, что завтра приложит еще больше усилий.
Каждый день после обеда он лежал под большим ветвистым дубом, скрываясь от солнечного света. Перелистывая страницы большого атласа, он водил пальцем по выцветшим чернильным линиям, очерчивающим границы королевств империи, названия которых звучали для него словно музыка. Он знал наизусть гербы всех великих домов, знал, где добывается александрит и где растет палендума.
Каждый день он вставал, каждый день занимался, вернее, пыталося заниматься, и каждый день ложился спать.
Сутки за сутками.
Каждый день из жизни Авеля был похож на предыдущий. Утренний заряд бодрости, попытки, после которых неминуемо следовало осознанием своей никчемности, а после — окончательное откладывание всех своих переживаний и забот на завтрашний день.
«Не хватает вам, молодой господин, наставника, который будет бить вас палкой всякий раз, когда вы ленитесь», — каждый день говорил ему Томас, и каждый день Авель лишь закатывал на это глаза.
Ближе к вечеру, каждый раз, когда солнце начинало клониться к закату, матушка звала его к себе.
«Садись, Авель», — каждый день говорила Лиора, раскладывая на столе пергамент и чернильницу.
Каждый день мать заставляла его заниматься. География, математика, правописание и ещё великое множество наук, которые знала сама. Авель знал, что его матушка была какой-то важной особой в прошлом. То множество историй, которое она рассказывала и которые Авель сам вытягивал из нее, потрясало воображение: роскошные балы, рвущиеся от изобилия пиры, славные рыцарские турниры и ещё масса событий, которые он только мечтал увидеть собственными глазами.
В один из таких вечеров мать диктовала ему строки из книги «Lyfr Am Greur», или «Повесть о сотворении мира».
«...ибо сказано: в начале была Пустота, и Пустота не имела ни формы, ни имени, и лишь холодное безмолвие царило в ней...» — диктовала Лиора, медленно прохаживаясь вдоль окна.
Авель макнул перо в чернильницу. В комнате было тихо, лишь скрип пера да материнский голос разбавляли эту тишину. Вот уже который раз он сидел за этим столом, со скучающим и недовольным видом записывая, показывая и рисуя все, что говорила ему Лиора. Казалось, так будет всегда. Казалось, так будет всегда. Казалось, так будет всегда...
Авель не был фанатичен в отношении Творца и религии, образовавшейся вокруг этой таинственной божественности. Как и все в этой деревушке, затерянной среди лесов и далекой от большого мира, он лишь отдалённо знал о церкви, строгих порядках и устоях, царивших в местах ее контроля. Здесь Творца вспоминали, когда нужна была удача на утренней охоте или когда град бил посевы, но никто не бил поклонов, касаясь лбами земли. Даже отец предпочитал надеяться скорее на остроту меча, чем на милость небес.
Не так давно, перебирая книги в поисках хоть чего-то интересного, он наткнулся на тонкий молитвенник в потертом переплёте. Среди гимнов во славу урожая и здоровья короля он нашел «Молитву о Прощении». Этот небольшой абзац, словно написанный другим автором и вклеенным сюда случайно, сразу бросался в глаза. Странные, полные тоски строки казались Авелю такими родными.
Теперь, каждый раз выводя слова под диктовку матери, Авель мысленно повторял совсем другие слова:
«Прости мне неблагодарность мою, Творец, но я задыхаюсь в этом безмолвии. Ты даровал моему отцу мир, но этот мир для меня подобен склепу. Я прошу у Тебя прощения за то, что не ценю покой, о котором мечтают другие. Но если этот покой — всё, что меня ждёт, то зачем Ты дал мне сердце, что требует бури?»
«...и разделил Творец свет и тьму, и начертал границы для каждой стихии, дабы не пожрали они друг друга в хаосе...» — звучал голос матери.
«Прости меня, Творец, но я жажду хаоса. Разрушь эти границы. Пусть стены рухнут, пусть привычный уклад сгорит дотла. Я молю Тебя не о хлебе насущном и не о здоровье, я молю о ветре, который снесёт эту серую паутину. Избавь меня от этой серости, даже если ценой станет боль».
«...ибо сказано: не утаи искру, но дай ей путь к свету, дабы не стала она пламенем погибели. Смирение есть уздечка для силы, а послушание — щит от гордыни...»
«О Творец, сковавший хаос цепями порядка! Я не прошу Твоей милости, ибо она душит меня. Я не молю о защите, ибо Твоя защита — это тюремная клеть. Ты даровал нам покой, но этот покой подобен гнили. Ты дал мне жизнь, но оставил ее там, где нет места ни подвигу, ни славе. Я отвергаю эту тишину! Если Ты вложил в меня силу — так дай ей пищу! Раздуй её в пожар, что сожжёт этот мёртвый штиль, или погаси меня навеки. Пошли мне бурю. Пошли мне врага. Пошли мне рок. Пусть лучше я сгорю дотла за одно мгновение, чем буду вечность тлеть в этой проклятой серости. Дай мне жизнь, Творец. Или дай мне смерть. Но не оставляй меня в пустоте. Да будет так».
Внезапно дверь дома с грохотом распахнулась. В комнату, забыв о всяких приличиях и даже не постучав, ввалился местный лесничий.
Мужчина был красен лицом, грудь его вздымалась от быстрого бега, а сапоги были облеплены грязью. Выглядел он так, словно за ним целые сутки гналась стая волков.
«Госпожа! — тяжело выдохнув, он остановился. — Беда!»
Лиора вздрогнула от такого бесцеремонного визита, выронив книгу. Тяжёлый том со стуком упал на пол.
«Что случилось, Бренн? Пожар?»
«Хуже, госпожа, хуже! — Лесничий тяжело дышал. — Я был на холме, у мельницы. Видел ИХ. Пыль столбом, кони в железе... Сюда едут!»
«Кто, Бренн? Кто едет? Говори давай!» — воодушевился Авель, не в силах сдержать любопытства.
«Искатели, чёрт бы меня побрал! — выплюнул лесничий. — Пятеро латников, а впереди клирик в чёрном балахоне с золотом на груди. Они спрашивали у мельника про мальчишку, пытающегося тут колдовством заниматься. Кто-то, видать, донёс, что молодой барин искры пускал давеча!»
В комнате повисла тишина. Авель перевёл взгляд на мать, стоявшую у окна. Лицо у неё было белее мела, а в глазах пылал ужас.
Когда несколько дней назад Авель расспрашивал отца об устройстве церкви, он вкрадце поведал ему о том, из каких орденов и частей та состоит. Орден Искателей — по словам Орвина, не простые члены церкви. Они олицетворяли собой саму смерть, облачённую в золото. Ходили слухи, будто в их темницах, глубоко под соборами Епархии, не одна тысяча магов и еретиков умерла в муках. Для Искателей Истины не существовало преград в осуществлении кары. Будь ты сыном сапожника или наследником герцога — если в тебе заподозрили еретика, ни один из существующих законов королевства тебя не защитит. Они были и судьями, и палачами в одном лице, а вынесенные ими приговоры были окончательны и бесповоротны.
Тяжёлые шаги в коридоре прервали размышления Авеля. Орвин выглядел мрачнее тучи.
«Бренн, пошёл вон», — коротко бросил он лесничему. Тот, отвесив неловкий поклон, быстро вылетел в коридор.
Орвин обвёл взглядом бледную жену и застывшего на месте сына.
«Они уже у ворот. Лиора, приведи себя в порядок. Авель, за мной. Слушай меня внимательно».
Он шагнул к сыну и крепко сжал его плечо своей огромной ладонью.
«Когда мы выйдем, ты будешь молчать. Говори, только если к тебе обратятся напрямую. Кланяйся низко, в глаза не смотри. Обращайся только "Ваше Преподобие", понял?»
«Д-да, отец», — выдавил Авель.
«И не вздумай лгать или придумывать, говори только то, что знаешь наверняка. Делай все, что попросят».
Они вышли на крыльцо. Солнце уже почти село, а двор тонул в вытянутых закатных тенях. Спустя мгновение ворота усадьбы распахнулись. Пятеро всадников на крупных, закованных в воронёную сталь конях, въехали во двор. Их лица скрывали глухие шлемы, а алые плащи гордо развевались на ветру.
Впереди ехал старик в чёрной сутане. Он сидел на белом жеребце, а на его груди, в закатных лучах солнца, словно горел золотой медальон в виде распахнутого глаза. Всадники натянули поводья, и кони тотчас остановились. Клирик спешился первым.
«Мир дому сему», — произнёс он тихим, но на удивление звучным голосом.
«И вам мира, святой отец, — Орвин склонил голову. — Чему обязаны честью принимать служителей церкви в нашей скромной обители?»
Авель, помня указания отца, поклонился так низко, что увидел носки запылённых сапог клирика.
«Слухами земля полнится, господин Орвин, — Дознаватель медленно снял перчатки, не сводя взгляда с мальчика. — Поговаривают, в вашей деревушке видели вспышки неестественного света. Поговаривают, будто ваш сын... одарён вниманием Творца».
«Боюсь, люди преувеличивают, Ваше Преподобие, — Орвин криво усмехнулся, стараясь, чтобы это звучало естественно. — Мальчишка просто балуется. Мы нанимали учителя, но тот сбежал, сказав, что учить тут некого. Пустые слухи, не более».
«Балуется? Обычно дети балуются, воруя яблоки или гоняя гусей. А игры с Первородной Стихией... это, согласитесь, несколько необычно для "шалости". Вы ведь бывший военный, Орвин? Вы бы позволили ребёнку "баловаться" с заряженным арбалетом?»
«Я... нет, конечно, но...»
«Не тебе судить, что пустое, а что — знак свыше, — мягко отрезал клирик, подходя ближе. — Подними голову, отрок».
Авель выпрямился, стараясь унять дрожь в коленях. Ему было непонятно, отчего он испытывал такое волнение перед этим стариком. Неужели всё дело в его свите, стоявшей позади?
«Имя?»
«А-авель, Ваше Преподобие».
«Скажи мне, Авель, только честно. Тебе... понравилось?» — с улыбкой спросил Дознаватель.
Авель растерялся.
«П-понравилось что?»
«Огонь, — клирик улыбнулся одними губами. — Чувство власти. Ощущение, что ты представляешь из себя гораздо больше, чем простой человек. Правду ли говорят, что ты пытался его подчинить?»
Авель сглотнул.
«Я... я пытался, Ваше Преподобие. Но у меня почти ничего не вышло. Лишь искра...»
«Искра способна сжечь лес, если упадёт на сухую траву. А душа, тронутая магией, способна сжечь мир, если не будет направлена верной рукой», — так же спокойно произнес клирик.
«Я-я...», — потупил взгляд Авель.
Старик сунул руку в складки своей сутаны и извлёк небольшой предмет. Это была пирамидка из тёмного, полупрозрачного стекла, оправленная в серебро.
«Протяни руку».
Авель замешкался на долю секунды, но руку всё же протянул. Клирик положил пирамидку прямо на центр его ладони. Камень казался ледяным.
«Сосредоточься, — приказал Дознаватель. — Вспомни то чувство, когда ты вызывал огонь. Позови его».
«Но я не...»
«Зови!»
Авель зажмурился. От страха и напряжения в висках застучала кровь. Он попытался представить тепло, попытался вспомнить тот раз, когда у него получилось. Вспоминал, о чём он думал в тот момент, когда тренировался с Жаном.
Но ничего не происходило.
«Ну же...» — шептал он про себя.
Вдруг пирамидка в его руке потеплела. Туман внутри стекла дрогнул, на мгновение окрасившись в бледно-оранжевый цвет. Это было слабое, едва заметное свечение, которое тут же погасло.
«Достаточно», — клирик убрал прибор и выпрямился. Лицо его осталось довольным.
Священник повернулся к Орвину. В его глазах больше не было той притворной доброты и мягкости, с которой он прибыл сюда.
«Вы нарушили Эдикт о Чистоте Веры и Крови, господин Орвин. Вы укрывали мага, не сообщив Епархии. Мальчик подлежит изъятию».
«Но ведь он мой наследник! — голос отца дрогнул. — Умоляю, оставьте его. Он никому не навредит, я клянусь вам!»
«ТЫ же военный, Орвин. Разве не вас учили тому, что нельзя давать клятв, которые вы не в силах сдержать. Теперь он — собственность Церкви, — отрезал Дознаватель. — Мы забираем его. Немедленно». Последнее слово он произнёс чуть погодя, кивая взглядом латникам, стоящим позади.
Лиора, не в силах больше сдерживаться, выбежала из дома. Забыв о гордости и приличиях, она бросилась к мужу, цепляясь за его рукав побелевшими пальцами. По её щекам текли слёзы.
Орвин лишь молча посмотрел в ее лицо, боясь сказать в ответ хоть слово.
Двое закованных в сталь бойцов молча двинулись к Авелю.
Орвин и Лиора, мать и отец, с которыми он прожил вот уже пятнадцать лет своей жизни, молча смотрели, как мальчика тащат в сторону повозки. Авель искал взгляд отца, надеясь увидеть там ярость, решимость, хоть что-нибудь. Но он увидел лишь сковывающий его страх. Рука Орвина лежала на рукояти меча, судорожно сжимая её до хруста костей. Он понимал то, чего не понимал Авель: стоит достать клинок — и вся эта деревня тотчас сгорит дотла.
В этот момент внутри Авеля что-то надломилось. Он потупил взгляд, осознавая ситуацию, в которой оказался, и медленно пошел за латниками.
Вдруг тишину двора разрезал звонкий детский крик, донёсшийся с порога дома.
Дверь распахнулась, и Элиза, его маленькая сестра, вырвалась наружу. За ней, тяжело дыша и спотыкаясь, впопыхах бежал старый Томас.
«Авель, Авель!» — кричала она, со всех ног несясь к брату.
Она не могла знать, что происходило сейчас, но чувствовала, что что-то не так. Смотря в окно на побелевшее лицо матери, на склонивщего голову отца, на то, как Авеля куда-то уводят, она все поняла. Пускай и не польностью, но поняла.
«Элиза, нет!» — в ужасе завопила Лиора.
Но было уже поздно.
Латник, даже не посмотрев вниз, наотмашь ударил подбежавшую к нему фигурку прямо по лицу. Элизу отбросило в сторону, словно деревянную игрушку, с которой девочка играла накануне. Она пролетела пару метров и рухнула на землю. Её голова мотнулась и с отвратительным хрустом ударилась затылком об острый край валуна.
«Элиза!» — завопила Лиора, бросаясь к дочери.
Тело девочки выгнулось в судороге и тут же обмякло, раскинувшись в неестественной позе. Лиора упала перед ней на колени, трясущимися руками пытаясь приподнять голову дочери. Клирик лишь слегка приподнял бровь, глядя на неподвижное тело ребёнка, но ничего не сказал.
Садясь в повозку, Авель не проронил ни слова. Ужас сковал его по рукам и ногам, а мысли появлялись в голове расплывчатыми, нечёткими вспышками, никак не складываясь в связные предложения. Ему было страшно. Так страшно, как не было нигде и никогда.
Он не слышал криков, раздававшихся позади, не видел лиц родителей, даже когда смотрел в их сторону. Тот хрупкий, но такой приветливый мир, в котором он жил до сегодняшнего дня, рухнул, словно карточный домик. Не слышал он и того, как за спиной с лязгом закрылась решётчатая дверь.
И ведь правда, только сейчас он обратил внимание на то, что из себя представляла карета, в которую его насильно затащили. Он был пленником, заключённым в четырёх металлических стенах, отделяющих его прошлое от настоящего. Стенах, что повидали за свою долгую историю не одну трагедию.