Dictum
Глава 9 из 9
Настройки чтения
18px
1.8
1

Dictum

Глава 9

Dictum

Авеля тащили по прямой, как стрела, улице, ведущей прямиком к подножию обсидиановой крепости. Чем ближе они подходили, тем сильнее тряслись его ноги. Настоящий, животный страх пронзил всё тело мальчишки.

{Мама, папа… почему…}

Его ввели в здание у самого основания шпиля. В центре просторного зала стояла каменная купель, но вместо освященной воды в ней тлел серый, как прах, пепел.

Навстречу конвою вышли двое монахов в серых одеяниях. Их рты были скрыты стальными пластинами, прикрученными прямо к кожаным воротникам.

{“Dydw i dim yn clywed dim, dydw i dim yn ofni dim”. Ничего не слышу - ничего не боюсь.}

Это было олицетворение вечного обета молчания, к которому приговаривался каждый послушник ордена. Всё для того, чтобы ни один еретик, ни одна ведьма своими сладкими речами не заставили усомниться в догматах Ордена Тишины.

Один из клириков, не глядя в лицо Авелю, жестом приказал латникам поставить узника на колени перед купелью.

«Мир — это темница, возведенная Творцом, дабы удержать Хаос, а дар твой — прореха в её стене», — раздался сверху лишённый интонаций голос.

В зал, неспешно ступая, вошел священник в белом облачении с символом Золотого Ока. Он остановился прямо перед мальчиком.

«Вслушайся, братия, в тишину камня. Он не говорит. Он не желает. Он лишь есть, и в этом его святость. Так и ты, мой мальчик. Ты виновен не в деянии, но в бытии. Ты виновен в том, что твоя воля громче, чем воля Творца. Ты есть открытая дверь, в которую сквозит ледяное дыхание Бездны. Пока ты жив, каждое твоё слово есть ересь. Каждое твоё желание есть трещина в этом хрупком мире. Ты — болезнь, именуемая Магией».

Клирик сделал паузу, позволив эху затихнуть в глубине зала.

«Назови имя своё, отрок».

«А… А-авель…» — выдавил из себя юноша.

«Авель. Ты пришёл сюда, покрытый грязью и пороками. Ты носишь имя, данное тебе отцом по плоти. Имя, сотканное из гордыни и безнравственности. Это звук, означающий лишь смертную плоть, что сгниет в грешной земле».

Один из монахов взял в руки железный жезл, на конце которого краснело раскаленное клеймо.

«Посему мы омываем тебя не водой, ибо вода помнит, а пеплом, ибо пепел — это всё, что останется. Теперь ты примешь Имя Искупления. Имя, которое запечатлено на небесах. Имя, которое станет твоим щитом от самого себя».

Священник повысил голос, и его слова въелись в самое нутро мальчишки:

«Умри, Авель из рода человеческого. Умри в гордыне своей. И восстань, Киприан, сын Божий. Восстань в тишине, ибо только в оковах обретешь ты покой, и только в немоте обретешь спасение».

Монах в сером зачерпнул горсть пепла из купели и с силой растёр его по лицу Авеля. Сухая пыль забилась в глаза, наполнила рот горечью. Юноша закашлялся, пытаясь вырваться. Он пытался, извивался всем телом, лишь бы прекратить эти пытки, но стальная хватка латников на плечах не позволила ему это сделать.

«Отныне нет Авеля, сына Орвина. Здесь твоё темное прошлое исчезнет в свете Звездного Сонма», — провозгласил Дознаватель. — «Прими же печать смирения».

Клирик резким движением прижал раскалённое клеймо к середине лба мальчика.

Воздух разорвал истошный, захлёбывающийся крик. В момент касания металла Авель ощутил такую боль, словно в его разум вонзились тысячи ледяных игл.

Ужасающие звуки заполнили голову. Шипение, с которым горела его собственная кожа, словно кусок сырого мяса на костре, взорвалось в ушах водопадом. А затем весь мир предстал ослепительно-белой вспышкой, будто сам Творец явился, чтобы избавить его от греха.

Авель хотел закричать снова, но вместо крика из глотки вырвался лишь жалкий хрип. Юноша обмяк на руках стражников.

Когда клеймо отняли, боль утонула в шипении собственной крови в ушах. Слух понемногу возвращался, и теперь ноющее чувство во лбу пульсировало в голове вместе с ритмом колокола Аббатства, а каждый его удар звучал как гвоздь, забиваемый в крышку его собственного гроба.

Латники развернулись и поволокли его прочь из зала, оставляя на пыльном полу полосы от волочащихся ног. Старый Авель действительно умер в этой купели. Теперь в башню входило лишь послушное, но ещё не лишённое греха тело Киприана.

Его волокли по бесконечным коридорам Обители Тишины. Боль мутила сознание, не давая мыслям собраться воедино. Он видел лишь бесконечные стены из белого мрамора, в которых, как в зеркале, отражались огни факелов.

Вскоре сияние мрамора сменилось тусклым светом масляных ламп. Киприана швырнули на холодный каменный пол. Он даже не пытался сопротивляться — сил не осталось. Он и не думал сопротивляться. Безмолвные серые братья с заклепками на рту прибилизись из глубины комнаты. Один из них грубо схватил Киприана за подбородок, задирая голову вверх, а второй достал бритву. После ноющей боли от ожога легкое покалывание металла почти не ощущалось.

Немногим позже парня раздели догола. Клирик схватил ведро и окатил его ледяной водой. Холодная жидкость обожгла разгоряченную кожу, заставив судорожно вдохнуть. Прямо на мокрое и дрожащее тело натянули робу из грубой козьей шерсти. Жесткий ворс тут же впился в кожу, вызывая нестерпимый зуд.

Его снова схватили и поволокли дальше, пока коридор не вывел их на широкий внутренний балкон. От открывшегося вида Киприан замер, насколько ему позволяли державшие его руки латников.

{Ротонда Покаяния.}

Dictum

Венец архитектуры церковного контроля.

Киприан увидел тысячи одинаковых камер, уходящих вверх бесконечной спиралью. В самом центре этого колоссального колодца возвышалась Башня Наблюдения. Она стояла в тени, намеренно не освещаемая лампами, в то время как узники находились на свету, выставленные напоказ. Наблюдатели оставались невидимыми. Не имело значения, смотрит ли кто-нибудь за тобой прямо сейчас — сама архитектура заставляла верить, что взгляд нынешних надзирателей всегда наблюдает за тобой.

Дотащив Киприана до одной из пустующих камер, конвоиры открыли стальным ключом решетку и швырнули его внутрь.

Так он и остался лежать на холодных каменных плитах, слушая, как проворачивается в скважине ключ. Не было сил даже обдумать то, что произошло только что. глаза налились тяжестью, и Киприан уснул. Так крепко и глубоко, что даже колокольный звон, раздавшийся откуда-то сверху, не смог разбудить его.

«Просыпайтесь, молодой господин! Ну же, солнце уже вовсю встало, а матушка распорядилась подать оладьи с медом…»

Голос Томаса звучал так отчетливо, что Авель почти почувствовал этот запах. Еще секунда, он откроет глаза, увидит знакомые узоры на потолке своей спальни, вскочит с кровати и побежит вниз, к своей любящей и заботливой матери, к строгому, но доброму и справедливому отцу, а главное - к самой любимой на свете сестренке.

Открыв глаза, он увидел потолок из грубо отесанного серого камня, вибрирующий от далекого гула.

{Нет. Нет-нет-нет… Пожалуйста, нет…}

Авель попытался приподняться, и в тот же миг голову пронзила такая боль, что он едва не потерял сознание снова. Лоб горел, пульсировар, и этот жар, смешиваясь со звоном колокола, резонировал в его голове.

Он осторожно коснулся рукой лба. Пальцы наткнулись на корку вздувшейся плоти.

{Как они сказали? Киприан? Ха-ха-ха…}

Юноша с трудом сел. Жесткая козья шерсть робы при каждом движении впивалась в кожу спины и плеч, вызывая невыносимый зуд. Но как бы он ни пытался почесаться, избавиться от этого чувства у него не получалось.

Оглядевшись, он впервые по-настоящему оценил свою новую «обитель». Она была немногим больше собачьей конуры: три шага в длину, два в ширину. В углу, в небольшом углублении, располагалось подобие уборной: узкое каменное отверстие, уходящее глубоко вниз. Из него тянуло запахом нечистот, к которому парень уже успел привыкнуть.

За решеткой, во многих метрах впереди, стоял черный монолит. По всей его поверхности виднелись узкие темные прорези.

{Там и сидят церковные Ноэтики? Нет, нельзя думать об этом, они могут услышать… Но разве они способны читать мысли? Мама говорила, что самые одаренные могут… Нет, бред. Здесь тысячи людей, они бы просто сошли с ума…}

Снова оглядев камеру, Авель с ужасом осознал: здесь нет углов, в которых можно спрятаться. Свет ламп падал так хитроумно, что даже тень его собственного тела казалась жалкой и прозрачной. Обхватив колени, он почувствовал, как к горлу подкатывает горячий комок.

{Лиза… Как она там? Надеюсь, с ней все хорошо...}

Он скучал по семье. Но еще больше в этот самый миг он скучал по вкусной еде, которую готовила Евдасья. Этот запах пшеничной похлебки с кусочками мяса… Сейчас он бы всё отдал, лишь бы снова ощутить его на кончике языка.

Из мысленных простраций Авеля вывел шорох замочной скважины.

Клирик в сером облачении, с железной пластиной на месте рта, вошел в клетку и жестом приказал парню встать. Превозмогая боль, Авель повиновался.

Служитель взял Авеля за руку, грубо засучил рукав и достал мутный кристалл. Он начал чертить на предплечье парня странные символы. Кристалл с хрустом крошился о кожу, словно состоял из известняка. Парень мог лишь в недоумении терпеть и ждать, когда надзиратель закончит.

Вскоре ритуал был завершен. Клирик возвел руки к потолку, с силой раздавил остатки кристалла в кулаке, рассыпав пыль по полу, и так же молча ушел.

Авеля снова оставили наедине со своими мыслями.

Он подошел к решетке и начал вглядываться в другие камеры. Он смотрел на лица людей и видел в них… пустоту. Он не видел жизни. Словно сломанные куклы, с которыми поиграли накануне и без сожалений выбросили, они сидели на каменном полу, грязные и безнадежно убитые внутри.

На их лицах Авель не мог прочитать ничего. Боль ли они испытывают? Страх? А может, вину? Он видел лишь лишенные смысла взгляды, тупо направленные в сторону черного монолита.

Авель прижался лицом к холодным прутьям и посмотрел вправо. В соседней секции он увидел другого мальчишку. Тот стоял, вцепившись побелевшими пальцами в решетку, а его рот был широко раскрыт в беззвучном всхлипе. Авель видел, как поднимаются и опускаются его худые плечи, как по щекам текут ручьи слез, но до него не долетало ни единого всхлипа.

{Почему я не слышу его?}

В тот же миг уши Авеля взорвались. Судорожно глотая воздух, он с силой прижал ладони к ушным раковинам, стараясь унять боль.

{Ты не слышишь его, потому что Тишина — это дар. А он этот дар отвергает.}

Авель вздрогнул, сползая по прутьям. Его зрачки резко сузились от страха.

{Как… больно…}

{Не пугайся, Киприан. Боль является лишь признаком того, что скверна в твоем теле сопротивляется. С этого дня и до скончания твоего искупления я буду твоим Наблюдателем. Я буду твоим пастырем, твоим учителем и твоей духовностью, до тех пор, пока ты не обретешь свою.}

Голос в голове стал мягче, приобретя интонации заботливого дядюшки, отчитывающего неразумное чадо. Но от этой мягкости Авелю стало еще страшнее.

{Ты думал, что стены этого места — твоя темница? О, какое наивное заблуждение. Твоя истинная темница — это твой разум, отравленный грехом Искры. Мы здесь не для того, чтобы карать твое тело, но чтобы освободить дух.}

{Да, Киприан. Не пытайся утаить от меня даже тень своего помысла. Ибо утаенное есть пища для скверны. С этого дня ты забудешь о том, кем был до этого момента. Если восплачешь о тех, кто остался в прошлом — я узнаю. И накажу тебя. Не со зла, нет, а из великой любви, Киприан. Ибо только через покаяние можно найти путь к искуплению.}

Голос исчез, а вместе с ним и боль. Авель в страхе взглянул на черную башню в центре, и его глаза снова застилали слезы.

{Мама… за что? Я ведь… я ведь ничего не сделал…}

На этот раз боль была такой силы, что юноша выгнулся дугой и с глухим стуком ударился затылком о пол. Перед глазами поплыли красные круги.

{Дом равно боли.} - всплыло у него в голове.

Когда приступ отпустил, Авель остался лежать на холодном полу. Он зажмурился, боясь даже подумать о чем-то лишнем. Он стыдился своей слабости, но страх перед новым ударом был куда сильнее.

{Есть... хочу...}

Изможденный организм сдался, и он снова провалился в сон.

Разбудил его очередной колокольный звон, эхом прокатившийся по всей округе этого места. Через некоторое время к решетке снова подошел клирик.

{Брат Тишины.}

В руках у него было подобие тележки, на которой громоздилась стопка глиняных мисок. Монах наливал в них странную серую жижу. Он просунул тарелку через небольшое углубление в решетке, оставив её на полу.

{Уходи быстрее, уходи…}

Как только клирик скрылся за стеной, Авель быстро подполз к еде. Упав на колени и схватив миску дрожащими руками, он жадно впился губами в край глины, не обращая внимания на отталкивающий запах.

{Посмотри на себя, Киприан. В своих желаниях ты уподобляешься свиньям.}

Авель испуганно вскинул взгляд на башню, а затем стыдливо опустил глаза в миску. Теперь вместо жадных глотков он стал аккуратными порциями вливать жидкость в горло, ощутив, насколько омерзительной на самом деле была похлебка.

Странный привкус трав и лекарственных средств вязал язык, но голод был настолько сильным, что Авель лишь слегка поморщился.

{Супы Евдасьи были такими вкусными…}

Не успел он осознать эту мысль, как голову снова пронзила ослепительная вспышка боли. Пальцы разжались, тарелка выскользнула из рук и разбилась, выплеснув содержимое на грязный пол.

{ХВАТИТ, ХВАТИТ, ХВАТИТ… Хватит… прошу…}

{Как иронично: ты вспомнил прошлое, и это самое прошлое лишило тебя настоящего. Теперь ты останешься голодным. Это цена твоей неблагодарности. Лижи, если хочешь. Свиньям не нужны тарелки.}

Боль отступила, снова оставив Авеля одного.

{День уже прошел? Или еще нет..?}

Он сидел в углу своей конуры, тупо глядя сквозь стальные прутья. Отчего-то сознание начало постепенно плыть, а контуры предметов стали терять четкость. Свет потолочной лампы стал настолько ярким, до рези в глазах, что ему пришлось зажмуриться.

{Киприан, открой глаза. Я вижу, как ты поджимаешь ноги, как ты прячешься. Вижу, как ты дрожишь. Ты думаешь о доме?}

{Я… нет… я не дума…}

И снова вспышка боли. Скорчившись на полу, Авель взмолился про себя:

{Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста… уйди…}

{Уйти? Киприан, глупое ты дитя, я навсегда останусь с тобой. Встань. Настало время молитвы.}

Авель не хотел вставать, но знал, что будет с ним за неповиновение. Ноги дернулись сами собой, и он встал на колени, едва держа равновесие.

{Сложи руки.}

Авель повиновался.

{Не так. Ладонь к ладони, пальцы переплетены до белизны суставов. Ты должен чувствовать напряжение. Молитва — это труд.}

Авель с трудом сплел пальцы. Руки дрожали, но он сжал их так сильно, как только мог.

{Теперь повторяй за мной.}

Голос в голове зазвучал торжественно:

{Я есть ничто. Я есть грех, танцующий в луче Твоего взгляда.}

«Я… есть… ничто… — язык Авеля заплетался, был сухим и неповоротливым. — Я… грех…»

Боль снова ударило по вискам, и Авель пошатнулся.

{Громче.}

«Я… ГРЕХ!» — вскрикнул Авель так громко, как только мог.

{Танцующий в луче Твоего взгляда.}

«Танцующий в луче… Твоего взгляда…»

{Память моя — есть яд. Прошлое мое — есть гниль. Я извергаю их из себя.}

«Память моя… есть яд… Прошлое… мое… есть гниль… Я извергаю их из… себя».

{Нет у меня воли, кроме Твоей. Нет у меня мыслей, кроме Твоих. Нет у меня имени, кроме данного Тобой.}

«Нет у меня… воли… имени…»

На этот раз голова с силой ударилась о каменный пол.

{Больно…}

{Нет у меня мыслей, кроме Твоих. Нет у меня имени, кроме данного Тобой.}

Слезы потекли по щекам, но Авель поднялся. Это стоило огромных усилий, но он справился, вновь приняв молитвенную позу.

«Нет у меня… мыслей… кроме Твоих… Нет у меня имени… кроме данного Тобой…»

{Киприан.}

«Киприан…»

{Благодарю Тебя за боль, что очищает. Благодарю Тебя за голод, что смиряет. Благодарю Тебя за стены, что хранят.}

«Благодарю Тебя за…» — всхлипнув, он на мгновение дернулся, чтобы стереть застилающие глаза слезы, как очередной удар пронзил его сознание.

{ХВАТИТ...}

{Ты смеешь жалеть себя? У тебя нет права на жалость. Твои руки тебе не принадлежат. Верни их в замок. Немедленно.}

Авель снова всхлипнул, судорожно вернув дрожащие ладони в исходное положение. Слезы продолжали течь, капая на одежду.

«Благодарю Тебя… за боль… — его голос сорвался на шепот. — Благодарю… за голод… Благодарю за стены…»

{Искренне, Киприан. Я не чувствую твоей благодарности.}

«БЛАГОДАРЮ ТЕБЯ ЗА БОЛЬ! — закричал он, и этот крик эхом отразился от каменного потолка. — БЛАГОДАРЮ ТЕБЯ!»

{Сотри меня. Опустоши меня. Стань мной.}

«Сотри… меня…» — голова Авеля начала снова клониться к груди. Сознание, измученное болью и дурманом, начало куда-то уплывать. Слова теряли для него всякий смысл, превращаясь в простой набор звуков.

{Сотри меня. Опустоши меня. Стань мной.}

«Опустоши… меня…»

{Сотри меня. Опустоши меня. Стань мной.}

«Стань… мной».

{Dictum.}

И голос исчез, вновь оставив Авеля одного. Мысли бессвязным потоком текли в его голове, не давая сфокусироваться на чем-то определенном. Тогда Авель закрыл глаза. Ему показалось, что он падает в глубокий, мягкий колодец без дна. Последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться в мир грез, было облегчение.

назадназад
1 ... 7 8 9
в конецв конец