Все называли эту войну Третьей мировой.
Войны случались и раньше, но ни одна из них не тянула на мировую: где-то участвовало слишком мало стран, где-то боевые действия оставались локальными, где-то число жертв было сравнительно невелико. Люди всё равно гибли — на то она и война, — но слово «мировая» каждый раз казалось слишком громким.
А вот война, начавшаяся с одного снаряда, упавшего на Сеул, была другой. Все сразу поняли: это лишь пролог к мировой войне. Я тоже.
Масштаб и уровень этого конфликта не шли ни в какое сравнение со всем, что было прежде. Человечество пустило в ход вершину своих технологий, чтобы убивать друг друга: биологическое оружие из переделанных людей и животных; рои дронов, идеально исполнявшие стратегию под управлением ИИ; препараты, способные отрастить даже оторванную руку, но вызывавшие такую зависимость и так калечившие психику, что солдаты с ПТСР сами рвались обратно на фронт. И бесчисленное множество других изобретений, созданных лишь для того, чтобы убивать людей проще и быстрее.
Но и этого оказалось мало. Человек посягнул на владения богов и взялся за полное биологическое усовершенствование себе подобных. Бесчисленные подопытные умерли, прежде чем результат наконец был достигнут.
Тело, далеко превзошедшее биологические пределы человека. Практически бесконечная жизнь. Регенерация, при которой даже утраченная конечность — для обычного человека пожизненное увечье — отрастала заново, стоило лишь обеспечить питание и покой. А главное — сверхъестественные способности, словно само их существование доказывало: перед тобой уже не совсем человек.
Кто-то преломлял свет над кожей и становился невидимым. Кто-то выпускал молнии из рук и ног. Кто-то окутывал собственное тело огнём. Были и совершенно уникальные способности, позволяющие в одиночку привести в движение целую армию. Таких людей впору было называть богами.
Нас называли по-разному: суперсолдатами, героями, сверхсолдатами, улучшенными людьми, модифицированными людьми — вариантов хватало.
Но я знал: даже те, кого называют такими именами, бывают одиноки. И они тоже далеко не совершенны. Впрочем, разве в этом мире вообще существует что-нибудь совершенное?
Я прослужил восемьдесят три года. После моего дезертирства прошло ещё тридцать семь. Мне исполнилось сто тридцать семь.
Когда-то я был сверхсолдатом. Теперь я, Ха Джину, сидел в бункере посреди российской мерзлоты, смотрел на разгорающийся рассвет и вертел в руках смартфон.
Он был со мной с семнадцати лет. За это время ломался бессчётное количество раз, но мне всякий раз удавалось его починить и сохранить. В нём лежали осколки моей прошлой жизни: всё прекрасное, что я успел увидеть, лица дорогих мне людей, которых давно уже не было рядом.
Я убрал телефон за пазуху и посмотрел, как выдох превращается в белое облачко.
Интересно, поднимается ли сейчас где-нибудь в мире такой же пар из чьего-то рта?
Скорее всего, нет.
От этой мысли стало горько. Поверх спрятанного телефона я нащупал деревянную рукоять дробовика на боку. Провёл пальцами по изгибу, по следам на древесине, за годы принявшей форму моей ладони, почувствовал знакомую тяжесть оружия. От этого стало немного легче.
Сегодня я похоронил последнего члена своей семьи.
Мы не были связаны кровью. Просто слишком долго прожили вместе, чтобы оставаться чужими. Я встретил его уже после дезертирства, когда пересекал Китай. Он оставался со мной ещё много лет после смерти моей жены. Мне было сто двадцать, а на коже не появилось ни одной морщины — такое кого угодно могло бы пугать, но он до самого конца оставался моим другом.
Обычный человек. Вся его семья погибла от биологического оружия, а он всё равно остался рядом со мной. И даже умирая, всё о чём-то сожалел. Человек, которому в этом мире тяжело было даже просто прожить обычную жизнь.
В отличие от меня.
Это особенно больно било по сердцу, поэтому какое-то время я просто сидел и скорбел.
Когда я снова открыл глаза, солнце уже поднималось. По голубеющему небу расползались длинные тени, лучи света тянулись до самого горизонта. Красиво. Но сейчас от этой красоты лишь резало глаза.
Я больше не выдержал и вернулся в бункер.
Там бережно стояли урны с прахом тех, с кем я когда-то делил это убежище, а рядом — их последние фотографии. Обычные люди. Они просто хотели жить, поэтому шли вперёд сколько могли — и в конце концов исчезли один за другим.
Я сел, открыл альбом на смартфоне и стал перебирать их лица, стараясь снова запомнить каждое. Фотографии, видео, короткие истории, которые было нелепо записывать на камеру, поэтому я заносил их в заметки, а потом сохранял снимками экрана. Лица, имена, воспоминания — всё то, что исчезнет навсегда, когда не станет ни этих данных, ни меня.
Я прислонился головой к огромному цилиндру и тяжело вздохнул.
Мне было паршиво. Я ничего не ел, сидел в неудобной позе, голова ныла и требовала хоть чем-нибудь сбросить напряжение. Сигаретой, например.
Стоило поднять глаза — передо мной оказывалась криокапсула.
Старая развалина, которую я когда-то притащил с российской военной базы. Я кое-как восстановил её и приберёг на тот день, когда все остальные умрут. Для обычного человека эта штука не предназначалась, поэтому воспользоваться ею, кроме меня, всё равно никто не мог.
Капсула давала мне выбор: уснуть и ждать, пока человечество не восстановит цивилизацию и однажды не откопает меня.
Я сильно сомневался, что такое вообще возможно. На мои ежедневные радиопередачи давно никто не отвечал, никто не приходил, других сигналов я тоже не ловил. Всё чаще в голову лезла мысль, что человечество и правда вымерло.
И всё же оставалось только надеяться.
Когда-нибудь люди восстановят мир и разбудят меня. Скажут, что всё изменилось, война закончилась, новое общество ещё оправляется от её последствий и им отчаянно не хватает лишней пары рук.
На это я и поставил.
Решившись на гибернацию, я уже прекрасно понимал, что делать дальше. Сначала надёжно упаковал всё, чем дорожил: биосинтетическая смола, несколько слоёв вакуумной упаковки, специальный контейнер с радиационной защитой. Когда я проснусь и проснусь ли вообще, останутся ли вещи там, где я их оставил, — гарантий не было. Но если собираешься уснуть на неизвестно сколько лет, требовать большего глупо.
Затем я в последний раз проверил капсулу. Генератор, принцип работы которого я так до конца и не понял, всё ещё исправно работал и должен был поддерживать систему практически бесконечно. Старый ИИ, слишком примитивный, чтобы обзавестись собственным «я», тоже отвечал штатно. Я пополнил запас криогенного газа и прочих расходников — всего, что требовалось, чтобы заморозка не угробила даже мой сверхчеловеческий организм.
Наверное, можно было подготовиться лучше… но колесить одному по бескрайним землям, где не осталось ни единого человека, мне уже не хотелось.
Значит, хватит и этого.
Я открыл капсулу и улёгся внутрь.
[Инициализация протокола глубокой гибернации. Стабилизация жизненных функций.]
Я расслабился, и холод начал медленно расползаться по телу.
[Капсула герметизирована. Переход в режим консервации.]
Под безжизненный русский голос системы крышка закрылась.
[Системы поддержки жизнедеятельности в автономном режиме. До встречи в будущем.]
Интересно, что я увижу, когда снова открою глаза?
Сомнения никуда не делись, но отпустить последнюю ниточку надежды я не мог. Хотелось верить, что однажды рядом окажутся люди и скажут: всё закончилось, добро пожаловать в будущее.
[Время будет к вам благосклонно до нового пробуждения.]
Пусть так и будет. Пусть время действительно окажется ко мне милосердно.
С этой мыслью я закрыл глаза.
[Превышена рекомендованная продолжительность гибернации. Запуск протокола разморозки.]
И вдруг распахнул их снова.
Грохот!
За полупрозрачным окном капсулы, затянутым мутным инеем, угадывались человеческие силуэты.
Пришли встречать меня?
Люди за стеклом суетились. Разглядеть их толком было невозможно. Меня больше тревожило другое: сообщение о превышении срока гибернации прозвучало на корейском.
Впрочем, за время моего сна капсулу вполне могли переделать. Сейчас важнее было не паниковать самому и не напугать остальных. С мелочами разберусь потом.
Для начала — понять ситуацию.
Я понятия не имел, что осталось от мира после Третьей мировой. Не знал и того, какой образ сохранился у людей обо мне самом. Поэтому заставил себя сохранять спокойствие и дождался, пока разморозка завершится и крышка откроется.
[Открытие капсулы. Добро пожаловать в будущее.]
На этот раз система почему-то заговорила по-русски. Ещё страннее было то, что смысл её слов лёг в сознание совершенно ясно.
Не успел я толком задуматься, как снаружи раздался высокий, сорвавшийся от паники голос:
— К-командир!.. Капсула?!..
— Что? С чего она вдруг открылась?!
— Да откуда мне знать! Что нам теперь с ним де…
По тому, как они вперебой бросали фразы, было ясно: торжественной встречи никто не готовил.
А потом я наконец рассмотрел самих людей — и растерялся ещё сильнее.
Примитивные кожаные рюкзаки. Грубо выкованные защитные накладки, нагрудники и наручи. Глухие шлемы, мешавшие обзору, деревянные щиты, длинные мечи, булавы, копья, древковое оружие, луки. Снаряжение людей, которые не собирались пользоваться огнестрельным оружием и, похоже, даже не ожидали встретить противника с огнестрелом.
Иначе чем средневековым этот жалкий набор назвать было трудно.
Люди смотрели на меня с откровенным ужасом и замешательством. Я совершенно не понимал, что происходит, но угрозу почувствовал сразу.
Только исходила она не от них.
Дверь содрогалась от тяжёлых ударов. Перед ней в спешке навалили мебель, устроив баррикаду.
За дверью было что-то ещё.