Сознание возвращалось к Лиаму Вейдл мучительно медленно.
Ощущение было такое, будто он выползает из обрушившейся шахты. Тьма, окутавшая его разум, была тяжелой и удушающей. Еще до того, как он открыл глаза, тело выдало подробный отчет о всех его повреждениях. Глубокая, непрекращающаяся пульсация исходила из самой его сути. Его меридианы, мистические каналы, по которым мана циркулировала в его теле, ощущались как треснувшее стекло. С каждым ударом сердца кровь текла по венам, которые были растянуты до предела.
Он лежал совершенно неподвижно, прислушиваясь к поверхностному, прерывистому звуку собственного дыхания. Ему было восемнадцать, по меркам Атленской империи он был практически совершеннолетним, и он прекрасно знал, что означает это специфическое, пугающее истощение. Он исчерпал свою жизненную силу. Таблетка «Кровавое воспламенение» требовала жестокой расплаты за дарованную ею силу, за считанные минуты сжигая его жизненные силы, которых хватило бы на несколько месяцев.
Он с трудом разлепил тяжелые веки.
Его не встретило суровое сияние реальности. Вместо этого перед ним предстала знакомая мягкая обстановка его собственных покоев в главном поместье Вейдл. Над ним возвышались высокие сводчатые потолки, украшенные тонкой золотой филигранью. Плотные бархатные шторы, окрашенные в темно-красный цвет его клана, были отодвинуты ровно настолько, чтобы на полированные деревянные половицы падал золотистый свет позднего дня.
Он был в своей постели. Он был в безопасности.
Осознание этого вызвало шквал обрывочных воспоминаний, обрушившихся в его сознание. Запах дождя с воздухом во дворе Сюрейна. Отвратительный хруст костей Деррика, превращающихся в пыль под его хваткой. Пронзительный крик ужаса Элары, когда он тащил ее по камням. Удушающий красный туман от собственной горящей крови.
А потом — Варена.
Он помнил, как она сидела в той темной, затхлой комнате, похожая на высохшее привидение. Он помнил, как она резко дернулась, когда он открыл дверь, как ужас отразился в ее серебристых глазах и как она молила о пощаде у собственной тени. Он помнил, как его придавила тяжесть собственной неудачи, когда он понял, что, избавив ее от мучителей, он никак не исцелит ее разбитое сердце.
Наконец всплыло самое сюрреалистичное воспоминание: он падает в коридоре, мир вокруг него бешено кружится, и сильные, крепкие руки отца подхватывают его, не давая удариться о камень.
Лиам застонал, из его пересохшего горла вырвался хриплый болезненный звук. Он уперся ладонями в матрас и надавил. Мышцы протестовали, дрожали под его собственным весом, но он заставил себя сесть. Он откинулся на мягкое изголовье кровати, его грудь тяжело вздымалась. Он посмотрел на свои руки. Они были туго обмотаны белоснежными бинтами, скрывавшими синяки и ссадины на костяшках пальцев.
— Тебе пока не стоит вставать.
Голос донесся из угла комнаты. Он был спокойным, мелодичным и совершенно лишенным резкости и властности, которые были присущи всем остальным членам семьи Вейдл.
Лиам медленно повернул голову.
В кресле с высокой спинкой у окна сидела женщина. Она не излучала устрашающую ауру. От нее не исходила окружающая мана. В мире, где ценность человека определялась абсолютной властью, она была смертной. На ней было простое элегантное платье цвета лесной зелени, а волосы цвета осенних листьев были заплетены в свободную косу.
Это была его мать, леди Елена Вейдл.
Она положила книгу в кожаном переплете, которую держала в руках, на маленький столик и встала. Она грациозно подошла к кровати, и на ее лице отразилась сложная смесь глубокого облегчения и тревоги. Она налила стакан прохладной воды из хрустального кувшина, стоявшего на тумбочке, и протянула ему.
Лиам дрожащими руками взял стакан. Он жадно припал к нему губами. Вода была как спасение, она успокаивала пересохшее горло. Он опустил стакан и сделал глубокий вдох.
— Мам, — прохрипел Лиам. Его голос звучал непривычно низко из-за обезвоживания и криков. — Сколько прошло времени?
Елена взяла у него пустой стакан и села на край матраса. Она протянула руку и прохладными пальцами нежно убрала со лба его выбившуюся прядь темных волос.
— Две недели, Лиам, — тихо ответила она. — Ты был без сознания четырнадцать дней. Целители клана работали посменно. Они сказали, что твое ядро близко к необратимой фрагментации. Ты растратил свои резервы с безрассудством, которое напугало даже старейших аптекарей на нашей службе.
Лиам прикинул сроки. Две недели — огромный пробел в нестабильном политическом ландшафте Высших кланов. Он был наследником клана Вейдлов, и его поступки отражали репутацию всей его семьи.
Его аналитический ум, отточенный годами жестокого аристократического воспитания, тут же начал просчитывать возможные последствия.
— Варена, — сказал Лиам, и его голос зазвучал напряженно от тревоги. — Что с ней случилось? Неужели старейшины Сюрейна отомстили ей, пока меня не было? Я оставил ее совершенно беззащитной в том поместье.
Елена ободряюще сжала его руку. — Варена в безопасности. Теперь ее никто не тронет.
Лиам уставился на нее, ожидая объяснений.
— Герцог и герцогиня Сюрейн вернулись с северной границы в ту же ночь, когда ты потерял сознание, — мрачно объяснила Елена. — Они раскрыли обман старейшин, и узнали, что клан позволил случиться этому с их дочерью.
Лиам вспомнил, как герцог в ужасе осознал происходящее в коридоре и как он рыдал от ярости.
— Герцог взял под полный контроль свой дом, — продолжила Елена.
— Он казнил стражников, которые закрывали глаза на жестокое обращение. Что касается Деррика и Элары... они пережили твое избиение, но герцог лишил их статуса глав семей. Они сосланы в безлюдные северные земли до конца своих дней. В клане Сюрейн сейчас идет масштабная внутренняя чистка. Никто не смеет даже взглянуть в сторону Варены, не поклонившись.
С губ Лиама сорвался тяжелый вздох облегчения. Он закрыл глаза и откинулся головой на дерево. Главная цель была достигнута. Варену окружали единственные в мире люди, которые по-настоящему ее любили.
Но второстепенной угрозой была политическая катастрофа, которую он сам же и спровоцировал.
— А как же договор? — спросил Лиам, открыв глаза и посмотрев на мать. — Я напал на наследников крупного союзного клана в их собственных стенах. Я нарушил фундаментальные законы нашего общества. Только сумма компенсации должна быть астрономической. Совет старейшин, должно быть, жаждет моей смерти.
Он снова посмотрел на свои перебинтованные руки, и его охватил стыд.
«Отец, должно быть, вне себя от ярости. Я позволил эмоциям управлять своими действиями. Я пожертвовал годами осторожной дипломатии ради личной выгоды. Он назвал меня глупцом прямо перед тем, как я вырубился. Он сказал, что я трачу свою жизнь на бесполезный актив».
Он ждал, что мать подтвердит его опасения. Он был готов услышать, что его лишили титула наследника или что он подвергнется самым суровым дисциплинарным мерам со стороны клана. Артур Вэйдл был человеком чистой, расчетливой логики.
Он не терпел проблем, а Лиам только что создал себе самую большую проблему в империи.
Елена посмотрела на сына. Ее губы тронула мягкая, невероятно добрая улыбка, которая отразилась в ее глазах.
— Он был в ярости, Лиам, — призналась Елена. — На следующее утро он ворвался в зал Большого совета. Он стоял перед пятьюдесятью старейшинами клана Вэйд и кричал четыре часа подряд.
Лиам поморщился, представив себе ужасающее зрелище — необузданную ярость главы.
— Он пригрозил полностью запретить клан Сюрейн, — продолжила Елена удивительно спокойным голосом.
— Он мобилизовал весь наш юридический отдел, чтобы замять инцидент. Он потратил значительную часть своей личной казны на подкуп имперских журналистов и мелкопоместных дворян, чтобы скандал не вышел за пределы дворца. Он превратил потенциальную войну в незначительный внутренний конфликт.
Лиам растерянно моргнул. Это не соответствовало его ожиданиям. —Он защищал меня? Зачем? Чтобы спасти репутацию клана от позора из-за моих поступков?
— Именно это он и сказал Совету старейшин, — сказала Елена. Она наклонилась к нему. — Он сказал им, что защищает имя Вэйдл от позора из-за спора с Сюрейнами. Он дал им идеальное, логичное и выгодное оправдание.
Она накрыла забинтованные руки Лиама своими.
— Но это полная чушь, Лиам.
Лиам нахмурился, его замешательство усилилось. — Я не понимаю.
— Когда он привез тебя домой той ночью, — прошептала Елена, — он приехал в экипаже, с которого капала дождевая вода и твоя кровь. Придворные стражники бросились вперед с носилками, чтобы отнести раненого наследника в лазарет. Твой отец им отказал.
В глазах Елены светилась глубокая, тихая гордость.
— Он оттолкнул стражников, и сам нес тебя на руках. Он прошел мимо целителей, мимо старейшин, задававших вопросы, и принес тебя прямо в эту комнату. Он сам уложил тебя на эту кровать. Он просидел в том кресле три дня и три ночи, не смыкая глаз, следя за тем, как поднимается и опускается твоя грудь, чтобы убедиться, что ты еще дышишь.
Лиам уставился на мать, потеряв дар речи. Мысленный образ холодного, непреклонного отца, который ведет себя как перепуганный родитель, пытающийся защитить своего ребенка, перевернул все его представления об этом человеке.
— Он назвал меня безрассудным идиотом, — пробормотал Лиам, пытаясь примирить в голове две версии своего отца.
— Он сказал, что сострадание — это слабость, из-за которой меня могут убить.
—Он говорит много чего, чтобы поддерживать свой образ, — мягко ответила Елена.
— Ты вырос, видя перед собой Артура Вэйдла, главу клана. Человека, который считает каждую монету, измеряет каждую каплю маны и правит многотысячной империей. Ты видишь лед.
Она посмотрела на дверь, словно представляя, что за ней стоит ее муж.
— Тридцать лет назад, задолго до того, как седина тронула его волосы, а сердце сковал лед, он был всего лишь молодым человеком. Невероятно талантливым, пылко влюбленным и совершенно непредсказуемым.
Елена снова перевела взгляд на Лиама.
— И он безумно влюбился в женщину, которая не давала ему абсолютно никаких политических преимуществ. Дочь библиотекаря. Смертная, без поддержки семьи и власти.
Она коснулась своей груди. — Я.
Лиам сидел в оцепенении. Он знал основные факты о браке своих родителей, но эта тема была под запретом в клане. Старейшины никогда о ней не говорили, а слуги и вовсе избегали этой темы.
— Совет старейшин был в ужасе — продолжила Елена ровным и четким голосом.
— Они сказали ему, что я — его роковая слабость. Они сказали ему, что брак со смертной осквернит кровь Вэйдл. Они устроили для него выгодный брак с принцессой из династии Селестия. Они пригрозили лишить его наследства, если он еще хоть раз посмотрит на меня.
Она улыбнулась, и эта яростная, прекрасная улыбка объясняла, почему отец в нее влюбился.
— Твой отец не стал с ними договариваться. Он не искал дипломатического решения. Он вошел в зал Совета, запер за собой тяжелые железные двери и вызвал на дуэль каждого старейшину, который выступал против нашего союза.
У Лиама отвисла челюсть. Сама мысль о том, чтобы бросить вызов всему правящему совету Высшего клана, была самоубийственной. Это было безумие.
— Он сражался с ними один на один, — сказала Елена, и в ее голосе прозвучал давний, затаенный трепет. — Он ломал кости. Он разбивал их магические артефакты. Он сражался до тех пор, пока его собственное тело не покрылось ранами и он едва мог стоять на ногах. Он сокрушил половину совета, а остальных довел до полного истощения. Он проложил кровавый путь прямо к трону главы клана, и все ради того, чтобы получить абсолютную власть, необходимую для того, чтобы надеть на мой палец обручальное кольцо и заставить весь мир относиться ко мне с уважением.
Она крепко сжала руки Лиама, возвращая его в настоящее.
— Когда две недели назад он увидел тебя в том коридоре — прошептала Елена, не сводя с него глаз.
— Залитого кровью людей, причинивших боль женщине, которую ты любишь. Едва державшегося на ногах, растратившего всю свою жизненную силу, лишь бы защитить девушку, которую все считали обузой...
Она протянула руку и погладила его по щеке.
— Он не увидел разочарования, Лиам. Он увидел свое отражение. Он увидел ту же ужасающую, абсолютную преданность, которая заставила его покорить этот клан тридцать лет назад. Он увидел человека, готового сжечь весь мир ради своей семьи.
В комнате повисла тяжелая, напряженная тишина.
Лиам почувствовал, как к горлу подступает ком. В груди сдавило — не от физического воздействия таблетки, а от непосильного груза осознания. Всю свою жизнь он мучился, пытаясь соответствовать недостижимому идеалу холодной эффективности. Он считал, что отсутствие природного таланта — это провал, не оправдавший ожиданий отца.
Теперь он понял, что целился не туда. Глава превыше всего ценил не талант сам по себе. Он ценил несгибаемую волю защищать то, что было важно.
— Он прибрал за тобой, — тихо сказала Елена, нарушив молчание.
— Он платил взятки, заставлял старейшин замолчать и обеспечивал безопасность границ. Он делал это не из чувства долга перед кланом. Он делал это, потому что невероятно гордится тем, каким человеком ты стал.
Лиам опустил взгляд и быстро заморгал, чтобы сдержать слезы. Он с трудом сглотнул, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями.
— Я думал, что подвел его, — едва слышно прошептал Лиам.
— Ты напомнила ему, что он человек, — твердо поправила его Елена. — Ты показала ему, что огонь, который горел в его душе в юности, все еще пылает в его крови. Ты обладаешь силой, которую нельзя измерить в единицах маны, Лиам. Никогда не забывай об этом.
Она медленно встала, разглаживая складки на зеленом платье. Эмоциональный накал разговора явно вымотал Лиама, его лицо побледнело, а плечи поникли от усталости. Елена точно знала, когда нужно надавить, а когда отступить.
— Тебе нужно отдохнуть, — сказала она, и в ее голосе снова зазвучали мягкие материнские нотки.
— Твое физическое восстановление — наш главный приоритет. За пределами этих стен в политическом мире царит спокойствие. Варена в безопасности под присмотром родителей. Ваш отец охраняет наши ворота от волков.
Она подошла к тяжелой деревянной двери спальни.
— Я пришлю целителей с твоей следующей порцией лекарства, — добавила она, положив руку на латунную ручку.
Лиам посмотрел на нее, и его израненное тело наполнилось ощущением глубокого покоя.
— Спасибо, мама, — сказал он, и на этот раз его голос звучал уверенно.
— За все.
Елена тепло улыбнулась. —Спокойной ночи, мой храбрый мальчик.
Она открыла дверь и вышла, закрыв ее с тихим, решительным щелчком.
Лиам остался один в тихой и уютной комнате. Золотистый солнечный свет начал меркнуть, уступая место мягким пурпурным и голубым оттенкам сумерек.
Он откинулся на подушки и уставился на богато украшенный потолок. Физическая боль по-прежнему не давала ему покоя, но гнетущая тревога, мучившая его неделями, полностью исчезла.
Он не был неудачником. Он не был разочарованием. Он был Лиамом Вэйдл, человеком, который выбрал свой путь и шел по нему, не колеблясь. Он закрыл глаза, отдаваясь во власть сна, черпая силы в осознании того, что его семья всегда рядом.
«Продолжение следует»