Три стенда и два батончика

Культурный фестиваль в школе Сайтама официально назывался «Осенний праздник творчества». Неофициально — два дня хаоса, когда весь учебный процесс летел в мусорку, а коридоры превращались в строительную площадку.

До него оставалась неделя.

Я узнал об этом не потому, что следил за школьным расписанием, а потому что на доске объявлений у входа появился огромный плакат с обратным отсчётом, нарисованный, судя по качеству, теми же людьми, которые делали оформление для кабинета биологии. То есть с явным энтузиазмом и сомнительным художественным вкусом.

Меня это не касалось. Музыкальный клуб в фестивале не участвовал — нас было слишком мало, а сэнсэй Фудзивара, судя по всему, забыл подать заявку ещё в сентябре. Я не возражал. Перспектива играть перед полным актовым залом вызывала у меня примерно такой же энтузиазм, как перспектива провести ночь в холодном метро.

Хотя метро, как выяснилось недавно, бывает по-своему запоминающимся.

Я выбросил эту мысль из головы и открыл учебник истории.

Неприятности начались на третий день подготовки.

Я шёл в клуб после уроков — обычный маршрут, третий этаж, дальний коридор, мимо кладовки — когда услышал характерный грохот чего-то тяжёлого и сразу после него приглушённое, но вполне отчётливое:

— Да чтоб тебя...

Я остановился у кладовки. Дверь была распахнута настежь, и из неё прямо в коридор вываливался угол большого фанерного стенда. Из-за стенда торчали две руки с заострёнными чёрными ногтями, безуспешно пытавшиеся развернуть конструкцию так, чтобы она прошла в дверной проём.

— Нужна помощь? — спросил я.

Из-за стенда высунулась голова Шитори. Волосы у неё были собраны в небрежный пучок, и несколько прядей выбились, прилипнув к щеке. Она смотрела на меня с видом человека, которого только что застали в неловкой ситуации и который изо всех сил делает вид, что ничего особенного не происходит.

— Не нужна, — сказала она.

Стенд тут же угрожающе накренился. Я молча шагнул вперёд, поймал его за угол и удержал.

Шитори секунду смотрела на мою руку, потом на меня.

— ...Ладно, — выдохнула она. — Нужна.

Вместе мы кое-как вытащили стенд в коридор. Он оказался тяжелее, чем выглядел — фанера была старая и украшена звездами, с металлическими уголками по краям. Я поставил его вертикально и придержал, пока Шитори не нашла опору у стены.

— Куда его нести? — спросил я.

— В актовый зал. На первый этаж. — Она стряхнула пыль с рукава формы. — Нам нужно три таких. Там ещё два остались.

— «Нам»?

— Мне. — Она поправилась без паузы, как будто оговорка её не смутила, хотя что-то в уголке её рта дрогнуло. — Остальные задержались у Миямото после урока. Я пришла раньше.

Я посмотрел на стенд, потом на лестницу в конце коридора.

— Одна ты его не снесёшь.

— Справлюсь.

— С первого этажа до третьего — может быть. Обратно с таким весом — нет.

Шитори открыла рот, потом закрыла. Она явно хотела возразить, но логика была против неё, и она это понимала.

— Ты куда-то спешил, — сказала она вместо этого, кивнув на чехол с гитарой у меня за плечом.

— В клуб. — Я поставил чехол к стене. — Подождёт.

Она смотрела на меня несколько секунд — тем же ровным, изучающим взглядом, что и тогда в коридоре, когда спросила про музыку. Как будто пыталась понять, чего мне от неё надо.

— Ты странный, Касэмо, — сказала она наконец.

— Знаю, — ответил я. — Берёшься за верхний угол или за нижний?

Мы перетащили все три стенда примерно за семнадцать минут.

Это было не очень весело и довольно тяжело, особенно на лестнице, где конструкции приходилось разворачивать под углом. Шитори оказалась неожиданно упрямой в вопросах «куда именно поставить» — у неё явно было чёткое представление о том, как всё должно выглядеть, и это представление требовало переставить средний стенд трижды.

— Левее, — скомандовала она, прищурившись.

— Он стоит у отметки на полу, которую ты сама сделала.

— Я передвинула отметку.

Я посмотрел на пол. Действительно — рядом с мелком лежал ластик.

— Зачем ты вообще делала отметки, если собиралась их стирать?

— Затем, что сначала я думала одно, а потом подумала другое, — сказала она с таким терпеливым видом, как будто объясняла очевидную вещь. — Ещё левее.

Я передвинул стенд ещё левее.

— Стоп. — Она отошла на несколько шагов, склонила голову набок. — Нет, верни назад.

— Шитори.

— Что?

— Он стоит нормально.

Она снова прищурилась, на этот раз в мою сторону. Потом перевела взгляд на стенд. Потом — нехотя — обратно на меня.

— ...Ладно, — сказала она. — Нормально.

Я выпрямился и потёр спину. В актовом зале было тихо — остальные так и не пришли, и мы расставляли эти конструкции вдвоём, в пустом зале с выключенным светом на сцене и одной работающей лампой над нами.

— Они точно придут? — спросил я. — Твои люди.

— Придут, — сказала Шитори, изучая что-то на своём телефоне. — Миямото умеет затягивать. Но придут.

— Тогда я пойду.

— Подожди. — Она убрала телефон в карман и посмотрела на меня немного исподлобья. — Ты голодный?

Я не сразу понял вопрос.

— Что?

— Голодный, спрашиваю. — Она потянулась к своей сумке, стоявшей у стены, и достала оттуда два батончика в обёртке. Протянула мне один. — Это просто шоколад. Не считай это за что-то.

Последние слова она явно позаимствовала у меня — интонация была узнаваемая. Слишком узнаваемая. Я посмотрел на батончик, потом на неё.

В уголке её рта дрогнула едва заметная улыбка. Не отточенная — маленькая и немного кривая.

— Не считаю, — сказал я и взял батончик.

Мы сели на край сцены — не рядом, с промежутком в метр — и несколько минут просто молчали. Снаружи доносился приглушённый шум школьных коридоров, но здесь, в полупустом зале, было тихо и немного гулко.

— Ты не спросил, кого я ждала у комбини, — сказала вдруг Шитори. Негромко, не поворачивая головы.

Я жевал батончик.

— Не спросил, — подтвердил я.

— Почему?

Я пожал плечами.

— Не моё дело.

Она помолчала. Покрутила в пальцах свою обёртку.

— Никого я там не ждала, — сказала она. — Ты, наверное, и так понял.

— Понял.

— И не спросил всё равно.

Тишина снова растянулась между нами. Не неловкая — просто тишина. Где-то в коридоре хлопнула дверь.

— Ты умеешь не лезть в чужие дела, — произнесла она наконец. Медленно, как будто формулировала мысль вслух, а не говорила мне. — Это... не очень распространённое умение.

— Мне самому не нравится, когда лезут, — сказал я.

Шитори повернула голову и посмотрела на меня — внимательно, чуть дольше обычного.

— И что — совсем никогда не хочется спросить?

Я помедлил секунду. Честный ответ требовал больше, чем я привык говорить вслух.

— Хочется, — сказал я. — Но это не значит, что нужно.

Она смотрела на меня ещё мгновение. Потом отвернулась обратно к пустым рядам зрительных кресел.

— Странный ты, — повторила она тихо. Но на этот раз в голосе не было прежней колкости. Просто — констатация.

Следующие два дня я добросовестно не думал ни о ней, ни о её словах.

Почти.

В клубе я играл больше обычного — приходил сразу после уроков и уходил с последним звонком, когда охранник начинал обходить этажи. Музыка помогала. Не заглушала мысли — скорее давала им форму, в которой они переставали быть такими острыми.

На третий день она снова появилась в дверях клуба.

На этот раз — не случайно. Она стояла и смотрела на меня прямо, без притворства, что шла куда-то по делам. В руках у неё была маленькая бумажка.

Я снял руку с грифа.

— Что? — спросил я.

— Можешь сыграть что-нибудь на фестивале? — спросила она. — Завтра, на общем концерте. Один из номеров выпал, нужно чем-то закрыть дыру в программе. Минут на пять-семь.

Я смотрел на неё.

— Нет.

— Почему?

— Потому что не хочу.

Шитори вошла в комнату — без приглашения, совершенно спокойно — и поставила бумажку на пульт рядом с комбиком. Это была программа концерта с карандашной пометкой «?????» между третьим и четвёртым номерами.

— Там три минуты пустоты в программе, — сказала она. — Ведущая будет импровизировать, а она плохо импровизирует, поверь мне. В прошлом году она рассказывала анекдот про улитку в баре четыре минуты.

— Это не моя проблема.

— Пять минут, Касэмо. Никто не заставляет тебя петь или выступать как на концерте. Просто сыграй что-нибудь. — Она смотрела на меня ровно. — То, что медленное. Этого будет достаточно.

То, что медленное.

Она запомнила.

Я посмотрел на бумажку с вопросительными знаками. Потом на гитару. Потом за окно, где иногда проглядывалось солнце сквозь затянутое небо.

— Пять минут, — сказал я.

— Пять-семь, — поправила Шитори. — Лучше семь.

— Пять.

Она посмотрела на меня секунду, потом взяла бумажку обратно.

— Хорошо. Пять так пять. — Пауза. — Спасибо.

Я ничего не ответил. Она уже разворачивалась к двери.

— Шитори.

Она остановилась.

— Зачем ты вообще пришла ко мне? — спросил я. — В школе полно людей, которые играют.

Она не ответила сразу. Стояла спиной ко мне, и я видел только линию её плеч и белые волосы, выбившиеся из причёски.

— Потому что я слышала, как ты играешь, — сказала она. — И потому что ты не будешь выпендриваться.

Она вышла. Дверь закрылась.

Я несколько секунд смотрел на закрытую дверь. Потом поднял гитару и снова взял аккорд — тот самый, с которого начиналось «то, что медленное».

Пять минут. Ничего страшного.

Я говорил себе это несколько раз подряд, пока в голове не перестало отзываться эхо.