Будильник прозвенел в семь пятнадцать, как всегда не вовремя. Я лежал и пялился в потолок минуты три, прежде чем заставил себя встать.
На кухне — тарелка под плёнкой и записка от Масанэ без привычного солнышка: «Вернусь поздно, не жди». Я съел свою порцию молча, глядя, как за окном ничего не происходит.
До школы я дошёл ровно к первому звонку — по пути пришлось заскочить в комбини за питьевым йогуртом, потому что дома он почему-то закончился ещё позавчера.
— Опаздываешь, Касэмо, — сказал Ямада, когда я сел на своё место за секунду до прихода учителя. Ямада сидел передо мной весь год и считал своим долгом комментировать каждое моё появление.
— Не опоздал же.
— Морально опоздал. У тебя лицо как у человека, который проспал все будильники.
— Я и проспал их.
— Логично.
Шитори вошла без четверти восемь — форма выглажена, волосы уложены, сумка на плече, будто из рекламы школьной формы. Помахала кому-то у окна, засмеялась чьей-то шутке, села в окружении привычной толпы. Кто-то из её компании громко удивлялся, что она вчера не отвечала на сообщения — «связь пропала, телефон разрядился», — она легко отшутилась.
Я слушал ее, делая вид, что читаю учебник.
На меня она не посмотрела ни разу.
Урок начался, сэнсэй Огива забубнил про Акутагаву. Я честно пытался слушать первые пять минут, потом сдался и стал разглядывать доску без особого смысла.
— Эй, — прошептал Ямада, наклонившись через ряд, — ты домашку по математике делал?
— Нет.
— Дашь списать на перемене?
— Я же сказал, не делал.
— Блин. — Ямада с досадой откинулся назад. — Ладно, спишу у Танаки, у него всегда всё готово заранее, как будто он ботаник.
На перемене класс загудел привычным шумом — кто-то доедал вчерашние бэнто, кто-то гонял бумажный самолётик между рядами, две девчонки у окна спорили о том, чей парень лучше поёт в караоке. Шитори сидела в центре своей компании, что-то показывала на телефоне, смеялась.
Я один раз посмотрел в её сторону — не удержался. Она разговаривала с подругой, но пальцы, лежащие на краю парты, были сжаты чуть крепче, чем требовалось для непринуждённой болтовни.
Она держалась. Изо всех сил держалась.
— Касэмо, ты чего в стену смотришь? — сказал Ямада. — Влюбился, что ли?
— В стену? Да, безумно.
— Смешной ты, — сказал он без энтузиазма и полез доедать булочку.
После второго урока физкультура — бег вокруг школьного двора, потому что дождь наконец прекратился и физрук решил «наверстать упущенное». Я бежал в среднем темпе, стараясь не думать ни о чём, кроме дыхания.
— Касэмо! — окликнул меня кто-то сзади, и я узнал голос Миямото, того самого, из комитета фестиваля. — Слушай, а меня тут спросили, ты правда сам сочиняешь? То, что играл на сцене в субботу.
— С чего вдруг спросили?
— Да народ обсуждает до сих пор. Ты просто сидел три года, а потом за один раз всех удивил.
— Это был всего один раз, — сказал я. — Больше не повторится.
Миямото засмеялся и больше ничего мне не сказал.
Обед я, как обычно, провёл на крыше — там было тихо. Съел онигири, посмотрел вниз на школьный двор, где младшеклассники играли в вышибалы с явным нарушением всех правил безопасности.
Телефон завибрировал. Сообщение от мамы: «Ужин в холодильнике, если что. Целую».
Я отправил в ответ один смайлик и убрал телефон обратно в карман.
После уроков я пошёл в клуб. Достал гитару, сел на продавленный стул, взял первый аккорд — и понял, что играть не хочется. Пальцы двигались правильно, звук выходил чистый, но всё это было каким-то механическим, будто музыка сегодня решила остаться за дверью вместе со всем остальным.
Я отложил гитару и просто сидел, глядя в окно, где ветер гонял по асфальту мокрый лист.
Дверь открылась без стука минут через двадцать.
Это была Шитори. Она стояла в проёме и явно не решалась, входить или нет.
Мы молчали секунды три.
— Привет, — сказал я наконец.
— Привет, — ответила она. Голос был тише обычного.
Она не заходила, держалась за край двери.
— Ты будешь весь день так стоять в дверях? — спросил я.
Наконец она решилась:
— Можно войти или нет?
— Заходи, какой смысл там стоять.
Она вошла, аккуратно закрыла дверь и остановилась посреди комнаты, разглядывая обшарпанные стены так внимательно, будто искала там что-то конкретное. Пройдя ещё немного вперёд, она села на свободный стул у стены.
— Ладно, — сказала она наконец, — насчёт вчерашнего.
— Мгм.
— Не смотри на меня так, будто ты психолог, а я твоя клиентка.
— Я вообще на тебя не смотрю, — я отвернулся к окну.
— Ещё хуже. Это подозрительнее.
Я невольно цыкнул.
— Так что там насчёт вчерашнего?
Шитори повертела в руках ремешок сумки.
— Я не хочу, чтобы ты решил, что это было… ну, знаешь. Что-то такое. То есть это было что-то, но не то самое что-то, которое ты, наверное, думаешь, что это было.
— Очень хорошее объяснение.
— Заткнись, я пытаюсь сосредоточиться.
— Пытайся молча, у тебя это лучше получается.
Она бросила в меня фирменным раздражённым взглядом — но без обычной остроты, будто силы на это уже кончились где-то по дороге в школу.
— В общем, — сказала она, — забудь про поцелуй.
— Забыл.
— Серьёзно?
— Нет.
Она издала звук, средний между вздохом и стоном, и уткнулась лицом в ладони.
— Ты невыносим.
— Мне уже говорили. Обычно ты.
— Потому что это правда! — Она подняла голову, щёки чуть порозовели. — Знаешь что, вообще забей, я зря пришла.
Сделала вид, что встаёт, но не встала — просто передвинулась на краешек стула.
— Ты правда пришла сюда, чтобы сказать мне забыть про вчера? — спросил я. — Три этажа ради этого?
— Может, я просто проходила мимо.
— Мимо музыкального клуба, о котором знают три человека в школе, включая меня.
— Четыре, — поправила она. — Теперь я тоже знаю.
— Вот именно поэтому ты не проходила мимо.
Она замолчала, глядя на колени.
— Мне было паршиво весь день, — сказала она наконец, тише обычного. — Улыбаться, шутить с одноклассниками, — она мотнула головой куда-то в сторону окна, — и всё время думать, что я тебе вчера наговорила. Как это выглядело со стороны.
— Понял, — сказал я. — Теперь я снова в статусе случайного одноклассника.
— Я этого не говорила!
— А что говорила?
Она открыла рот, снова закрыла. Дёрнула плечом.
— Не знаю. Я запуталась, ладно? Обычно у меня всё под контролем. Знаю, что сказать, кому улыбнуться. А с тобой вообще без понятия, как разговаривать.
— У меня то же самое последние пару недель, — сказал я.
Она подняла взгляд — впервые за разговор прямо, а не куда-то в сторону.
— Серьёзно?
— Нет, я просто вежливо соврал.
— Касэмо.
— Серьёзно, — сказал я. — Я тоже не знаю, что происходит. Обычно я ни с кем дольше пяти минут не разговариваю. А с тобой мы уже который день как-то умудряемся.
Она чуть улыбнулась — коротко.
— Это потому что я упрямая и не даю тебе покоя.
Она поставила сумку на пол.
— Можно спросить кое-что? — сказала она.
— Спрашивай.
— То, что ты рассказал вчера. Про отца. Кому-нибудь ещё рассказывал?
Я провёл пальцем по струне, не задевая её.
— Нет. Даже маме толком. Она знает, что было, но мы это не обсуждаем.
— Почему тогда мне?
— Потому что ты сидела там под дождём и выглядела так, будто вот-вот развалишься. Молчать в такой момент было бы как-то по-скотски.
— Романтично, — сказала она сухо.
— Я не пытался быть романтичным. Хотел, чтобы ты не чувствовала себя единственным человеком на земле, у которого всё плохо.
Она долго молчала, потом тихо сказала:
— Сработало, вообще-то.
Я не знал, что на это ответить, поэтому просто кивнул.
— Слушай, — сказала она вдруг, с некоторой заминкой, — сыграешь ещё раз то, что играл на сцене? Раз уж я всё равно тут.
— Ладно, неохотно ответил я.
Поднял гитару, поставил пальцы на первый лад и заиграл ту самую мелодию, без названия, медленную.
Шитори закрыла глаза и слушала, откинувшись на спинку стула — впервые за весь день ничего не изображая.
Тишина между нотами больше не казалась пустой.