К концу недели у нас появилась странная привычка.
Не то чтобы мы договаривались об этом вслух — просто как-то само вышло, что после клуба Шитори не убегала сразу, а слонялась по коридору, пока я собирал гитару, а потом мы вместе выходили из здания через боковой выход, где было меньше народу.
В четверг она пришла с опозданием минут на десять и с порога сказала, что комитет фестиваля наконец официально расформировали, и теперь у неё «много свободного времени, которое девать некуда».
— Ну так найди хобби, — сказал я, не отрываясь от гитары.
— Я же говорила, у меня есть хобби. Раздражать тебя.
— Это не хобби, это призвание.
— О, спасибо, приятно, что оценил.
Она села на свой стул, как будто она уже была владельцем этого стула, и минут пять просто листала телефон, пока я доигрывал что-то без особого смысла. Потом убрала телефон и уставилась на меня с тем самым изучающим взглядом.
— А можно мне попробовать?
— Что попробовать?
— Гитару. Хоть раз в жизни подержать её.
Я протянул ей инструмент. Она взяла его неуклюже, будто это было хрупкое животное, а не деревяшка со струнами.
— И что теперь?
— Зажми любую струну и дёрни.
Она зажала, дёрнула. Звук вышел глухой и кривой.
— Ужасно, — сказала она с гордостью, будто это была её маленькая победа.
— Технически верно.
— Ты тоже так начинал?
— Хуже. У меня первую неделю пальцы кровоточили.
— Романтично.
— Не очень, было больно.
Она вернула гитару, аккуратно, будто извиняясь за то, что мучила её несколько секунд.
В пятницу она снова ждала меня у двери клуба, сидя на подоконнике и болтая ногой.
— Долго ты, — сказала она, спрыгивая.
— Три года практики никуда не денешь за пять минут.
— Три года практики, а играешь как будто вчера начал.
— Спасибо, очень мотивирует.
— Пожалуйста, я стараюсь.
Мы вышли на улицу. Небо расчистилось наконец, и после недели пасмурной погоды, солнце казалось каким-то ненастоящим, будто его специально включили для вида.
— Тебе куда? — спросила она.
— Через парк и направо.
— О, нам почти по пути тогда. Мне через парк и налево.
— Это не по пути, это в разные стороны.
— Технически по пути до парка.
— Технически весь город по пути до чего угодно.
Она фыркнула и пошла рядом, не дожидаясь моего согласия.
Мы шли молча какое-то время — не неловко, просто шли, и это было нормально. Листья под ногами ещё не высохли после дождя, хлюпали при каждом шаге. Где-то впереди орала стая ворон, не поделивших мусорку у магазина.
— Слушай, — сказала она вдруг, — а ты серьёзно каждый день после школы сидишь в этой каморке один?
— Не каждый. Иногда по выходным ещё прихожу.
— Это грустно, Касэмо.
— Это называется хобби.
— Хобби, которым занимаются в одиночестве в комнате без окон.
— С окном вообще-то. Одним.
— Не считается.
— У тебя какие-то странные критерии.
— У меня отличные критерии. Просто ты им не соответствуешь.
Мы прошли мимо киоска с мороженым, который уже собирался закрываться — хозяин снимал вывеску, недовольно бурча себе под нос про раннюю осень и низкий спрос.
— Хочешь мороженое? — спросила Шитори внезапно.
— Он закрывается.
— Значит, поторопимся и успеем.
Она уже направлялась к киоску. Я пошёл следом, не особо понимая, как оказался втянут в эту авантюру. Она взяла себе что-то с мятой, мне всучила стаканчик с шоколадным, даже не спросив вкус.
— Я не говорил, что хочу шоколадное.
— А я не спрашивала. Держи и радуйся.
— Ты вообще спрашиваешь людей о чём-нибудь?
— Редко. Обычно решаю за них, так эффективнее.
Мы дошли до входа в парк — небольшой, с одной дорожкой и парой скамеек, которые обычно занимали пенсионеры с их собаками. Сегодня было пусто, только ветер шевелил ветки над головой.
— А у тебя какое хобби? — спросил я, потому что тишина снова начала растягиваться, а мне почему-то не хотелось, чтобы она растягивалась.
— У меня нет хобби.
— Вообще никакого?
— Ну, если не считать хобби «делать вид, что у меня всё отлично» — то нет.
Сказано было легко, почти со смехом, но я всё равно скосил на неё взгляд. Она смотрела прямо перед собой, руки в карманах, мороженое таяло быстрее, чем она успевала его есть.
— Это неплохо получается, кстати, — добавила она. — Могла бы преподавать курсы.
— Я бы записался на такие курсы.
— Врёшь. Ты и так это всё видишь насквозь.
— Не всё.
— Достаточно.
— Значит, ты единственный, кто меня раскусил.
— Приятно быть особенной.
Мы прошли ещё немного. Дорожка разделялась на развилке — направо к моему дому, налево, судя по всему, к её.
— Ну, — сказала она, останавливаясь. — Тут я налево.
— Ага.
Она не уходила. Стояла, носком ботинка ковыряя мокрый гравий, а свободной рукой доедала остатки мороженого.
— С кем ты живёшь? — спросил я. Спросил прежде, чем успел решить, стоит ли.
Она подняла на меня взгляд — не испуганный, просто удивлённый, что я всё-таки спросил.
— С отцом, — сказала она после паузы. — Он много работает. Приходит поздно, иногда вообще не приходит, спит в офисе.
— А до этого?
— До этого была мама. Теперь просто квартира, где иногда бывает отец.
Она сказала это ровно, без слёз, без надрыва — как факт, который давно перестал ранить в моменте, а просто существовал где-то на фоне.
— Ты спрашивал, — заметила она. — Ты же говорил, что не лезешь.
— Иногда лезу. Редко.
— Приятное исключение.
— Не привыкай.
— Поздно, уже привыкла.
Мы снова замолчали, но теперь тишина была другой — не пустой, а какой-то ожидающей. Где-то за деревьями проехала машина, свет фар мазнул по стволам и исчез.
— Ладно, — сказала она наконец. — Мне пора. Отец сегодня обещал быть дома к семи, хочу проверить, соврал или нет.
— Удачи.
— Спасибо, понадобится.
Она развернулась и пошла налево, но через несколько шагов обернулась.
— Касэмо.
— Что?
— Завтра суббота. Придёшь в клуб?
— Возможно.
— «Возможно» значит да?
— «Возможно» значит возможно.
— Скучный ответ.
— Зато честный.
Она улыбнулась — по-настоящему, без всякой отточенности, и пошла дальше, помахав мне через плечо, не оборачиваясь больше.
Я стоял на развилке ещё несколько секунд, глядя, как её силуэт удаляется между деревьями, доедая стаканчик мороженого.
А потом пошёл направо, к своему дому, думая о том, что суббота внезапно перестала быть просто ещё одним пустым днём.