Я стоял за кулисами и ненавидел себя за то, что согласился.
Актовый зал гудел — несколько сотен человек, сдвинутые ряды стульев, запах чужих духов и чего-то горелого из школьной столовой. Я держал гитару обеими руками. Пальцы у меня были холодные. Это был плохой признак.
Из-за кулис я видел только краешек сцены и часть первого ряда. Четвёртый номер программы заканчивался это были ребята из десятого класса, которым, судя по аплодисментам, было хорошо. Потом будет объявление. Потом — я.
Пять минут.
Я повторил это себе в третий или четвёртый раз. Не помогло.
— Ты бледный, — сказал кто-то рядом.
Я повернулся. Шитори стояла у стены в двух шагах от меня — в форме, волосы собраны, с планшетом для записей в руке. На планшете была программа концерта. Между третьим и четвёртым пунктами по-прежнему чернела карандашная пометка, но теперь вопросительные знаки были перечёркнуты и сверху написано «Касэмо / гитара».
— Я нормально выгляжу, — сказал я.
— Ты бледный, — повторила она без интонации. — Это факт, а не оценочное суждение.
Я ничего не ответил.
Шитори несколько секунд смотрела на мои руки, потом — на лицо.
— Ты не играл перед людьми раньше?
— Нет.
Она кивнула — не с сочувствием, просто зафиксировала информацию.
— Ясно, — сказала она. — Тогда вот что: в первом ряду сидит сэнсэй Огива и спит. Уже со второго номера. Выбери его и играй для него. Он всё равно ничего не услышит.
Я посмотрел на неё.
— Это должно было мне помочь?
— По идее — да. — Уголок её рта дрогнул. — Не помогло?
— Нет.
— Тогда просто не думай о зале, — сказала она чуть тише. — Ты же в клубе один играешь и не думаешь ни о чём лишнем. Вот тут так же.
Это было логично. Это также было абсолютно невозможно применить на сцене, когда тебя отделяла от нескольких сотен чужих глаз одна неплотно задёрнутая кулиса.
Я не сказал этого вслух.
— Почему ты здесь? — спросил я вместо этого. — Ты же координатор. Тебе не надо стоять за кулисами.
Шитори опустила взгляд на планшет. Что-то в её лице стало на секунду другим, совсем чуть-чуть, а потом вернулось обратно.
— Надо убедиться, что номер состоится, — сказала она. — Иначе ведущая снова будет выступать со своими дурацкими шутками.
Из зала донёсся голос ведущей — Хамады из двенадцатого «Б», бодрый и чуть слишком громкий для микрофона. Она объявляла следующий номер. Я услышал своё имя.
Что-то в области груди сжалось и не разжалось.
— Иди, — сказала Шитори.
Я пошёл.
Сцена была больше, чем казалась из-за кулис.
Свет — направленный, белый, слепящий — сразу ударил в лицо. Зал существовал где-то за этим светом, тёмный и непроглядный. Я не видел ни первого ряда, ни спящего Огивы, ни вообще ничего, кроме размытых силуэтов и одной работающей лампы над головой.
Стул. Микрофонная стойка, выставленная слишком высоко — я быстро подошел и опустил её. Ждущая тишина, в которой было слышно, как кто-то в дальнем ряду кашлянул.
Я сел. Положил гитару на колено.
Молчание длилось секунды три. Мне они показались значительно дольше.
Я взял первый аккорд.
Пальцы нашли его сами — не потому что я думал о нотах, а просто потому что они помнили. Три года памяти в мозолях и в мышцах, в том, как ложится большой палец и как чуть сгибается запястье на переходе. Это я умел. Это было моё.
Мелодия пошла — та самая, без названия, та, которая появлялась сама по себе в пустой комнате клуба и исчезала. Медленная, с чуть пропущенным ударом.
Зал не исчез. Я по-прежнему чувствовал его — как давление, как чужое дыхание, как что-то большое и живое, которое смотрело на меня. Но мелодия была громче. Или, точнее — она была ближе.
Я играл.
Где-то на второй минуте перестал считать секунды.
На третьей — почти забыл, что нахожусь не в клубе.
Это была странная вещь. Я не ожидал, что музыка окажется сильнее, чем страх перед залом. Но она была. Просто тихо делала своё дело, как делала его всегда в той маленькой комнате с плохой акустикой.
Я дошёл до места, где мелодия обычно менялась — становилась чуть острее, с добавленным диссонансом, который я никогда специально не планировал, он просто случался. Она случилась и сейчас.
И вот тогда — именно в этот момент — я почему-то поднял голову.
Зал был тёмным. Свет по-прежнему слепил. Но я всё-таки разглядел её.
Шитори стояла в самом краю кулисы — не за ней, а у неё, почти на сцене — и смотрела на меня.
Не с планшетом. Планшет был опущен.
Она смотрела так, как смотрят на что-то, чего не ожидают увидеть. Без того аккуратного, отточенного выражения, которое она носила на лице весь день.
Её аквамариновые глаза в полутени кулисы казались темнее обычного.
Я отвёл взгляд.
Доиграл до конца.
Последний аккорд повис в тишине — секунду, может две. Потом зал ожил. Аплодисменты были неожиданно громкими — не вежливые, а настоящие, с несколькими резкими хлопками в первых рядах и чьим-то одобрительным криком с заднего ряда.
Я встал. Коротко кивнул. Ушёл со сцены.
За кулисами Шитори уже стояла на своём месте у стены — с планшетом, с прямой спиной, с тем же безупречным видом координатора, который следит за программой.
Только планшет она держала чуть крепче обычного. Я заметил это по костяшкам пальцев.
— Нормально, — сказала она, когда я прошёл мимо.
Я остановился.
— Что?
— Ты сыграл нормально, — повторила она. Не «хорошо». Не «прекрасно». — Нормально.
Это прозвучало как что-то, что она взяла обратно за секунду до того, как оно должно было прозвучать иначе.
Я смотрел на неё. Она смотрела в программу.
— Ладно, — сказал я.
И пошёл обратно за инструментом.
Фестиваль закончился в половину седьмого. Я ушёл одним из первых — забрал гитару, накинул куртку, вышел через боковой выход, пока в коридорах ещё было людно. Снаружи начинал идти мелкий дождь, но небо уже потемнело раньше времени — плотные тучи съели остатки солнечного света.
Я шёл домой, не думая ни о чём.
Почти дойдя до поворота на свою улицу, я остановился у комбини и вспомнил, что с утра ничего нормально не ел. Зашёл, взял два онигири и маленькую банку чая. Кассир что-то сказал про погоду. Я вежливо кивнул и вышел.
Дождь стал чуть сильнее.
Я положил онигири в карман куртки, поднял голову — и вот тогда увидел её.
На лавочке под деревом у края тротуара, там где фонарь почти не светил, сидел знакомый силуэт. Белые волосы потемневшие от влаги. Опущенные плечи и руки сжатые на коленях.
Шитори.
Она плакала. Не тихо, а по-настоящему, так, что плечи вздрагивали. И она даже не пыталась это скрыть. Просто сидела под дождём одна, в темноте, и плакала.
Я стоял и смотрел на неё секунды три.
Потом пошёл к ней.