В комнате отдыха 14-й части Народной Милиции Талканской Республики было не продохнуть. Спертый, тяжелый воздух, насквозь пропитанный запахом сырого сукна, дешевого табака и пережженного дешевого кофе, казался почти осязаемым. Настенные часы в сером пластиковом корпусе над дверью монотонно отсчитывали секунды, но этот звук тонул в общем приглушенном гуле голосов. За окном на Лаканск плавно опускались сырые октябрьские сумерки, размывая силуэты панельных пятиэтажек и разбитые дороги, но внутри отделения горели тусклые люминесцентные лампы, заставляя людей щуриться от усталости после тяжелейших суток.
Степан Бычков с глухим, сочным стуком опустил на исцарапанный деревянный стол брезентовый подсумок с четырьмя магазинами к АКМ. Его широкое лицо, обветренное на утренней бетонке Трассы №5, лоснилось от пота, но в глазах по-прежнему горел привычный задорный огонек. Не тратя времени на лишние движения, Стёпа шагнул к старому, натужно урчащему в углу холодильнику «Бирюса» и выудил из его недр стеклянную бутылку ядовито-зеленого «Тархуна».
Василий Камаров зашел следом, двигаясь бесшумно, словно тень. На его плече привычно висел уставной автомат с потемневшим деревянным прикладом. Вася не стал снимать бушлат — он просто прошел в самый дальний угол комнаты, опустился на колченогий стул возле старого шкафа с архивными папками и замер. Он аккуратно положил АКМ на колени, обхватил пальцами холодный металл ствола и уставился в одну точку на полу. Всю следующую смену экипажей, все споры, подколы и тяжелые вздохи коллег он проведет в абсолютном, каменном молчании. Вася ничего не скажет. Он просто будет сидеть и слушать, впитывая каждую деталь этого уходящего мирного быта.
Стёпа с треском сорвал металлическую пробку с бутылки об угол стола, сделал три крупных, жадных глотка и шумно выдохнул, утирая рот тыльной стороной ладони.
— Хорошо пошла, родимая, — Стёпа обвел взглядом комнату и заприметил на столе раскрытую пачку вафель и пару шоколадных батончиков. — О, гуманитарная помощь для голодающих экипажей. Кто тут у нас шикует?
За соседним столом, по уши закопавшись в рапорты и путевые листы, сидел Евгений Семенович Соляров — водитель «Бобика» из 18-го экипажа. Мужчине было 36 лет, и вся его жизнь сейчас, казалось, держалась исключительно на железной армейской дисциплине и огромной фаянсовой кружке черного кофе, от которой валил густой пар. Лицо Солярова было серого, нездорового оттенка, под глазами залегли глубокие синяки. При звуке открывающейся бутылки он даже не поднял головы, лишь сильнее сжал в пальцах шариковую ручку.
— Бычков, хорош копытами греметь, — глухо, со злостью процедил Соляров, не отрывая взгляда от бумаг. — Дай рапорт дописать. От вашей утренней беготни на бетонке и так голова раскалывается, еще ты тут со своей газировкой над ухом прыгаешь. Имейте совесть, 12-й экипаж. Вы свое отстояли, а нам сейчас туда выезжать.
— Да ладно тебе, Семеныч, не зуди, — Стёпа ухмыльнулся, пододвигая к себе стул и бесцеремонно вытаскивая одну вафлю из пачки. — Мы вообще-то государственное дело делали. Вчера весь день и всю ночь этот чертов «Караван» из Европы принимали. Ты бы видел, какие дуры там шли на тралах. Немецкие «Мардеры» третей модификации. Васька вон врать не даст, он их сразу по винтикам разобрал в уме. Броня — во! Пушка двадцатка. Только толку от этих БМП на нашей Трассе №5? Они там все свои гусеницы оставят на первой же выбоине. Чистый понт перед выборами для ЗТР, чтобы показать, будто коалиция с нами.
— Да хоть летающие тарелки, — Соляров наконец отложил ручку и поднял на Стёпу тяжелый, воспаленный взгляд. — Мне плевать, что они там на «Альпаку» пригнали. Мне важно, что из-за вашей проводки всю бетонку разворотили. Я сегодня «Бобик» принимал — там на левом переднем колесе шкворень еле дышит, а нам приказ дали патрулировать этот же сектор. Если я из-за этих европейских дальнобойщиков в кювете перевернусь, я лично на твою «девятку» все шишки спишу. Долбоёбы они, а не коалиция. Прут со своими ящиками, как будто Лаканск резиновый.
На диване, лениво развалившись и закинув ногу на ногу, сидел напарник Солярова — Андрей Михайлович Шоколадов. В свои 39 лет этот человек обладал удивительным даром оставаться абсолютно спокойным в любой стрессовой ситуации, но временами выдавал такие пространные и странные мысли, что у молодых сотрудников плавились мозги. Шоколадов неспешно разворачивал шоколадный батончик, аккуратно складывая фольгу в ровный квадратик.
— А ведь если подумать, Семеныч, — Шоколадов откусил кусок батончика и задумчиво уставился на бутылку «Тархуна» в руке Стёпы. — Бычков в чем-то прав. Символизм — великая вещь. Если долго смотреть на эту зеленую бутылку под нашими люминесцентными лампами дежурки, она начинает напоминать тактический прибор ночного видения. Ну, знаете, этот натовский AN/PVS-7. Цвет один в один. Только без батареек. И смотреть надо обязательно изнутри, через горлышко, чтобы мир казался чуточку зеленее и безопаснее.
Стёпа замер с открытым рот, так и не донеся вафлю до зубов. Он медленно повернул голову в сторону Шоколадова, затем посмотрел на бутылку в своей руке, словно действительно пытался разглядеть там прицельную сетку. В углу комнаты раздался тихий шорох — Вася Камаров слегка переступил ногами, поудобнее перехватывая автомат на коленях. Его лицо оставалось абсолютно неподвижным, бледным в искусственном свете ламп. Он внимательно слушал Шоколадова, но его губы были плотно сжаты. Ни одного звука. Только тяжелое, ровное дыхание.
— Михайлович, замолчи ради бога, а? Ну какой прибор, какой символизм? И без твоих бредней тошно, — раздался резкий, сорванный на нервах женский голос со стороны большого зеркала у шкафа.
Анна Дмитриевна Борщёва стояла, сердито сопя и тщетно пытаясь застегнуть жесткую кожаную кобуру уставного ПМ на новом, явно великоватом ей армейском бушлате. Ей было 30 лет. Девять из них она честно и мирно отработала в тихой, теплой бухгалтерии, перебирая ведомости, считая казенные суточные и выписывая накладные на бензин. Жизнь мотала её знатно — за время службы ей сменили три отделения, но теперь, когда в Талканской Республике ввели особое положение перед выборами, а людей в 14-й части катастрофически не хватало, Борщёву жестко выдернули «в поле». Ее приставили третьей к 18-му экипажу для усиления. Она отчаянно пыталась казаться каменной, опытной женщиной-офицером, но дрожащие пальцы, никак не попадающие в пряжку ремня, выдавали её с потрохами.
— Нам через пятнадцать минут заступать, — Борщёва резко повернулась к мужчинам, её дыхание было прерывистым, на щеках горели пятна румянца. — А у меня левый сапог жмет так, что пальцев не чувствую. Берцы эти чертовы со склада, дубовые абсолютно! И портативная рация на поясе опять только белый шум ловит, сколько каналы ни крути. Как я в этом патрулировать буду? Если на Клубникова опять какие-то коллекторы с молотками полезут, я же даже с места не двинусь!
Стёпа, воспользовавшись паузой, шумно откусил половину вафли и снова приложился к «Тархуну».
— А ты сапог разомни, Борщёва, разомни, — с набитым ртом, добродушно подколол её Бычков. — На Трассе №5 сейчас после этого «Каравана» такая каша из грязи и щебня, что твоя бухгалтерия тебе раем покажется. Там бегать придется быстро. Привыкай, Анечка. Это тебе не дебет с кредитом сводить и не сухарики «Костяшки» в буфете пересчитывать. Наша республика сейчас на таких соплях держится, что скоро всех из отделов на бетонку выгонят. Даже дежурного капитана сорвут стволы охранять. Вон, гляди на Васька — сидит, помалкивает, силы копит. Потому что знает: на трассе лишние слова только патроны жрут.
Вася в углу даже не шелохнулся. На подколку Стёпы он отреагировал лишь едва заметным движением ресниц. Его взгляд по-прежнему был прикован к грязным половицам. Он слушал, как Стёпа хрустит вафлей, как Соляров тяжело, с надрывом вздыхает и снова берется за ручку, как Шоколадов аккуратно прячет вторую половину батончика в глубокий карман бушлата на случай долгой ночи. Это был их привычный мир — мир маленьких людей в поношенной форме Народной Милиции, которых огромная геополитическая машина вот-вот должна была раздавить колесами проезжающих «Мардеров».
— Ладно, — Соляров с размаху поставил на стол жирную точку в путевом листе и захлопнул папку. — Все, рапорты сданы. Бычков, валите давай со своим Камаровым в дежурку, сдавайте весла старшине. Нам экипироваться пора.
Стёпа допил остатки «Тархуна» до последней капли, с характерным стуком поставил пустую стеклянную бутылку ровно в центр стола, прямо на крошки от вафель.
— Всё, всё, уходим, Семеныч, не кипятись. Кофе свой допивай, а то остынет, совсем как твоя дисциплина, — Стёпа поднялся, подхватил свой автомат за ремень и кивнул напарнику. — Пошли, Вась. Пусть восемнадцатый теперь Лаканск караулит. Наше время вышло.
Вася Камаров медленно, плавно поднялся со стула. Автомат привычно лег в его руку. Он так и не произнес ни слова за все время пересменки. Проходя мимо Борщёвой, Вася на секунду остановился, посмотрел на её дрожащие пальцы, все еще терзающие кобуру, а затем перевел взгляд на Солярова. В этом взгляде было всё: и понимание того, что город обречен, и глухое сочувствие тем, кто остается на эту ночь. Вася коротко, едва заметно кивнул 18-му экипажу, развернулся и вышел вслед за Стёпой. Железная дверь комнаты отдыха захлопнулась за 12-м экипажем с тяжелым, окончательным щелчком. Их официальная история в Лаканске была завершена.
Вторая половина смены в кабинете пролетела в полном молчании. Разговоры утихли сами собой, уступив место давящей предвоенной реальности. Каждому нужно было собраться с силами перед выездом. Соляров угрюмо перебирал ключи от машины, Шоколадов проверял затвор своего автомата, а Борщёва просто сидела на краю дивана, уставившись на свои новенькие, жесткие берцы и пытаясь унять дрожь в коленях.
Внезапно динамик казенного селектора на стене, покрытый слоем старой пыли, ожил. Из него вырвалась очередная порция хриплого, яростного статического треска, сквозь который пробился уставший, сорванный голос дежурного капитана:
— Восемнадцатый экипаж. На выход. Проверка постов на улице Клубникова, затем выдвижение на въездной сектор Трассы №5 для контроля обочины. Повторяю, 18-й экипаж, на выход. Время пошло.
Евгений Соляров поднялся первым, резко и беззвучно. Он сгреб со стола папку с путевыми листами, проверил рацию на поясе и единым махом заглушил остатки горького, совершенно остывшего черного кофе. Мятый пластиковый стаканчик с тихим шуршанием полетел в урну.
— По коням, — коротко бросил Семеныч, не оборачиваясь.
Шоколадов молча поднялся вслед за ним, поправил ремень тяжелого АКМ и застегнул верхнюю пуговицу бушлата. Анна Борщёва сделала глубокий, судорожный вдох, словно перед прыжком с обрыва в ледяную воду, резко поднялась и перехватила автомат поудобнее. На секунду она задержалась у порога, оглянулась на зеркало, но пересилила страх и шагнула в темный коридор вслед за мужчинами. Напарники вышли, и тяжелая дверь отделения закрылась, отсекая последние звуки их шагов и стук жестких сапог по паркету.
В комнате отдыха 14-й части воцарилась абсолютная, зловещая и давящая тишина.
Кабинет остался совершенно пустым. На деревянных столах сиротливо белели обрывки оберток от шоколадных батончиков, лежали мелкие крошки от съеденных вафель и стояла пустая кружка Солярова, от которой в холодный воздух комнаты еще поднимался едва заметный, последний тонкий шлейф пара. А в самом центре стола, тускло поблескивая в холодном свете люминесцентных ламп, возвышалась пустая стеклянная бутылка из-под Стёпиного «Тархуна» — безмолвный памятник ушедшему 12-му экипажу.
За окнами отделения на Лаканск окончательно обрушилась глухая, сырая октябрьская ночь Талканской Республики. Город полностью замер, затаив дыхание среди немецких «Мардеров», ящиков со свежими штурмовыми винтовками и сотен молчаливых добровольцев с черными повязками на плечах. Все ушли работать. Эстафета была передана, и настенные часы в пустой комнате продолжали равнодушно отсчитывать секунды до начала большой бури.