N
В Империи Хонно, где само существование человека немыслимо без «гая» – некой фундаментальной внутренней силы, – столицу потрясла весть: у короля родился наследник, начисто лишённый этого дара. Пока старый трактирщик Нао и его друг Кенджиро обсуждают эту кощунственную новость, размеренный уклад их прибрежной деревни грубо разрывает тревога. Хрупкая Кокоро, внучка Нао, вытаскивает из цепких объятий прибоя маленького мальчика – чужого, лет пяти, с загадочно забинтованной правой рукой и едва живым пульсом. Они вносят его в дом, и пока за стенами трактира завывает ветер, а семья пытается вернуть подобие нормальности за скромным ужином, в дальней комнате спит ребёнок, само появление которого на их берегу чувствуется как начало чего-то неотвратимого.
Кто этот мальчик без имени и прошлого, которого море выбросило именно к их порогу, и какую бурю он принесёт с собой в этот дом?
I
Сознание всплыло из глухой, черной бездны – медленно, тяжело, как утопающий, выброшенный на незнакомый берег.
Первое, что обожгло его – яркость.
Огненный шар за окном бил прямо в глаза, заставляя веки судорожно смыкаться. Свет резал, причиняя почти физическую боль, будто вскрывая защитную оболочку, под которой не было ничего.
Второе – тепло.
Сухое, пыльное, разлитое в воздухе. Оно было другим. Не таким, как тот липкий, пронизывающий холод, что смутно маячил на краю... чего? Памяти? Сна? Ничего. Лишь пустота, зияющая черной дырой на месте его прошлого.
Мальчик открыл глаза. Чужая комната. Низкий потолок из темного, почерневшего от времени дерева, прорезанный единственным солнечным лучом, в котором беззаботно танцевали мириады пылинок. Он лежал на жесткой, колющей постели под грубым шерстяным одеялом. На нем – белые льняные штаны, чужие, пахнущие мылом, немного великоватые. Торс был обнажен, и кожа покрылась мурашками от утренней прохлады, будто впервые ощущая прикосновение воздуха.
Он сел. Голова гудела, но не болью – густым, непробиваемым туманом абсолютного непонимания. Кто? Где? Почему? Эти вопросы висели в пустоте его сознания, не находя ни отзвука, ни ответа. Они были просто словами, лишенными смысла.
Его взгляд, блуждающий и несфокусированный, упал на правую руку. От запястья до локтя – чистая белая повязка, тугая и аккуратная. Он сжал кулак. Мускулы напряглись, движение было обычным, отлаженным. Но почему повязка? Ни боли, ни воспоминания, связанного с ней.
Вчера... было что-то другое. Темное. Мокрое. Словно отзвук падения в ледяную воду. Его глаза, словно испуганные птицы, метнулись по комнате, выискивая хоть что-то знакомое. И нашли. На тумбочке в углу лежала аккуратно сложенная груда ткани: темная, почти черная мантия, такие же темные штаны, простые и прочные, явно не праздничные. Рядом – маленький, но крепкий нож в простых, потертых ножнах.
Он видел эту одежду. Он знал, с ледяной, безошибочной уверенностью, что она была на нем... тогда. До этого пробуждения. До этой комнаты.
Но как он это знал? Откуда эти вещи? Откуда это оружие? В голове – лишь гладкая, холодная, отполированная стена. Ни одной зацепки, ни одной трещины, за которую можно было бы зацепиться.
Его руки, будто движимые собственной волей, поднялись и скользнули по груди, ребрам, плоскому животу. И под пальцами он ощутил неровности. Шрамы. Множество тонких, белесых линий, причудливо пересекающих кожу. Как сеть трещин на высохшей от зноя земле. Он не стал их разглядывать, не испытал ни ужаса, ни удивления.
Он встал. Ноги дрожали, едва выдерживая вес, но выстояли. Медленно, как лунатик, подошел к тумбочке. Пальцы коснулись грубой, шершавой ткани темной рубашки. Она была просто тканью. Холодной от утреннего воздуха. Она не вызвала ни вспышки памяти, ни прилива чувств. Он снял белые, чужие штаны и медленно, с неловкостью человека, делающего что-то впервые, надел темные. Нож отложил в сторону.
Тихо, на цыпочках, почти не дыша, он подошел к двери. За ней – скрип половиц, прерывистый, громкий храп. Сделав глубокий, но беззвучный вдох, он толкнул дверь.
Просторная комната встретила его запахом древесного дыма, остывшей печи и чем-то вчерашним, съедобным. Столы, стулья – их было штук шесть-семь, расставлены кое-как. И на одном из двух потертых, просевших диванов, раскинувшись, храпел мужчина. Тот самый, с темными растрепанными волосами и щетиной, чей образ смутно мелькал в темноте вчерашнего вечера... или это было частью того же кошмара?
Храп оборвался на полуслове. Мужчина открыл глаза. Взгляд его, затуманенный сном, нашел мальчика, застывшего посреди комнаты в темной, чужой одежде, с перебинтованной рукой и лицом, на котором застыло одно-единственное выражение – немое, животное, всепоглощающее непонимание.
– О! Проснулся! – Кенджиро вскочил, с громким стуком поставив ноги на пол, потянулся так, что кости хрустнули. Он шагнул к мальчику быстро, с широкой, растянутой улыбкой, предназначенной для кого-то другого, для ситуации, которой не было.
Мальчик инстинктивно отпрянул, его спина наткнулась на косяк двери.
– Здорово! Как самочувствие? Голова кружится? Откуда ты вообще? Как тебя звать? Эй, ты меня понимаешь? – Вопросы обрушились лавиной, громкие, бессвязные, не оставляющие пространства для ответа.
Мальчик открыл рот. Ощутил сухость, ком в горле. Какое имя? Он не знал. Он не знал вообще ничего. Слова застревали где-то глубоко внутри, не в силах преодолеть стену пустоты.
– Кенджиро-о! – Тихий, но резкий, как щелчок, голос.
Кокоро появилась в проеме, ведущем, видимо, к кухне. Она была в простом рабочем платье, волосы убраны в небрежный пучок, из которого выбивались светлые пряди. Синева под глазами выдавала усталость, но в ее приглушенно-зеленоватом взгляде горели и тревога, и смутная надежда. Она быстро подошла, мягко, но решительно отстранила Кенджиро плечом.
Она опустилась перед мальчиком на колени, сравнявшись с ним в росте. Ее теплые, сильные руки легли ему на плечи – осторожно, но с такой твердостью, что дрожь в его ногах чуть поутихла. Ее глаза, глубокие и бездонно-серьезные, впивались в его пустые, черные зрачки, пытаясь найти в них хоть искру осознания.
– Тише, – сказала она Кенджиро, не отводя взгляда от мальчика. Потом ее голос стал мягче, тише, похожим на шелест листвы над головой. – Все хорошо... ты в безопасности. Скажи... как тебя зовут? Ты помнишь что-нибудь? Как ты оказался в море?
Тишина.
Даже пылинки в солнечном луче, казалось, замерли, завороженные этой паузой. Кенджиро затаил дыхание, понимая наконец всю глубину происходящего. Кокоро не моргала, ее глаза –широко распахнутые, полные немого вопроса и щемящего страха за этого чужого ребенка – были прикованы к его лицу. Ее пальцы на его плечах слегка сжались, словно пытаясь передать хоть каплю уверенности.
Мальчик смотрел в эти зеленые глаза, в этот островок спокойствия и участия в своем внезапно перевернувшемся мире. В его собственных глазах не отражалось ничего, кроме слепого, первобытного, всепоглощающего неведения. Он снова открыл рот. Губы дрогнули. Воздух прошел сквозь сжатое, пересохшее горло, пытаясь сложиться в слово, в звук, в хоть что-то...
...но не родил ни звука.
II
Тишина, повисшая после вопроса Кокоро, была густой и тягостной. Мальчик лишь смотрел на нее глухим, непонимающим взглядом, и его черные глаза были пусты. Он снова открыл рот... и снова – лишь беззвучный выдох. Кенджиро тяжело вздохнул, нервно почесал затылок. Словно пытаясь пробить стену жестами, он подвинулся ближе.
– Ладно, – заговорил он медленно, утрированно жестикулируя. Ткнул пальцем в себя: – Кенджиро! – Указал на девушку, – Кокоро! – Потом на мальчика и развел руками: – Ты? Имя? Понимаешь? Ямасирец? Ты из Ямасийских гор?
Мальчик напрягся. Он уловил жест, понял ожидание ответа, но слова оставались бессмысленным гулом.
Он беспомощно покачал головой, пальцы вцепились в край дивана.
Кокоро прикусила губу.
– Кажется... он не понимает вообще. Ни Ямасийского, ни... – она вдруг замолчала, задумалась. Наклонилась к мальчику и произнесла четко, с непривычной певучестью: – "Как тебя зовут?" – но уже на другом языке.
Кенджиро удивленно поднял брови.
– Ого! Что это было? Красиво звучит.
Кокоро слегка покраснела.
– Харукийский. Пару фраз знаю. От Аюми, помнишь? Она вышла замуж за харукийца. Вот и научила. Больше ничего не знаю. – Снова посмотрела на мальчика с надеждой: – "Твое имя?"
Но ответа не было. Только та же стена непонимания в черных глазах. Харукийский был так же чужд.
– Ничего не выходит, – пробормотал Кенджиро, разводя руками. – Может, он...
– "Знаешь ли ты свое имя?"
Голос Нао прозвучал сухо и резко, нарушая тишину. Все вздрогнули и повернулись к нему.
Старик сидел на своем стуле в углу, не вставая, и смотрел прямо на мальчика. Он говорил на совершенно незнакомом языке – гортанном, странном, с непривычными звуками.
Это был не Ямасийский, не Харукийский, нечто древнее и непостижимое.
Кенджиро и Кокоро уставились на Нао, глаза широко раскрыты от изумления.
Откуда он...? Они никогда не слышали, чтобы старик говорил на чем-то кроме Ямасийского! Да и звучало это... жутко и могуче.
Мальчик тоже вздрогнул. Сильно. Но не от страха.
Его черные глаза вдруг ожили, сузились, в них мелькнуло нечто – не память, но... понимание. Он понял вопрос! Звуки этого странного языка проникли сквозь пустоту.
Он медленно, осознанно покачал головой – жест отрицания, направленный прямо на Нао.
Старик хрипло крякнул, будто что-то подтвердил. Он не сводил с мальчика своего тяжелого, серого взгляда.
В комнате повисла гнетущая тишина.
– Юмэ, – отчетливо произнес Нао. Имя прозвучало мягко.
Кенджиро и Кокоро переглянулись, непонимание читалось на их лицах. Что это? Зачем он это говорит? При чем тут мальчик?
Нао проигнорировал их. Его взгляд был прикован к сидящему напротив.
– "Как твое имя?" – снова спросил он, вернувшись к тому незнакомому, гортанному языку.
Мальчик замер. Его губы дрогнули. Голос сорвался, тихий, хриплый, но ясный на том же странном языке:
– "Не знаю."
Два слова. Понятные только ему и Нао.
Старик кивнул, коротко и твердо. Потом снова заговорил, его голос звучал непререкаемо:
– Юмэ Тодороки. "Теперь тебя так зовут". Это твое имя.
Тишина взорвалась.
– Старик Нао?! – Кенджиро буквально вскочил с дивана, обращаясь к деду не как к родственнику, а с привычным фамильярным уважением. – Что?! Ты... ты дал ему имя ?! – он не мог собрать мысли. Недавно старик ворчал, был против – и вдруг это?
Усыновление?!
Кокоро тоже встала. Рука инстинктивно прижалась к груди. Ее зеленые глаза были огромны от шока и нахлынувшей бури чувств – недоверие, потрясение, зарождающаяся надежда. Она смотрела то на деда, то на мальчика. Он дал ему имя? После всего?
А мальчик... Юмэ… Он смотрел прямо в суровые серые глаза старика. Пустота отступала, сменяясь острым, почти болезненным осознанием. Он понял слова.
Имя "Юмэ" не было знакомым. Слова "Тодороки", сказанные с властной нежностью, обрушились теплом, которое он чувствовал кожей.
Его бледные щеки вспыхнули ярким, смущенным румянцем:
Первый живой цвет с момента пробуждения. – подумал Нао.
Он не знал, кто он. Не знал, откуда. Не помнил слов. Но теперь у него было имя. Теперь у него был дом. Теперь он был «Юмэ Тодороки».
Все взгляды – шокированный Кенджиро, потрясенная Кокоро, старик Нао с тенью чего-то похожего на удовлетворение в глазах – были прикованы к нему. К мальчику с черными глазами и алым румянцем на щеках, сидевшему на диване подарком судьбы, принятым на странном языке и утвержденным на языке дома.
"С этого момента начиналась новая история Каруно. История Юмэ Тодороки.”
III
Цикл: «Сны остывшего пепла».Книга: «Элегии северной короны»Глава: XXVII – «Тот, кто гасил светила»Ринсеи: Фуга для непрожитых жизнейОни не знали теплоты –Лишь отраженья в чуждом взоре.Их души – стынущие льды,Их дома – боль, их царство – горе.Они вставали из цепейЦеною сумерек, кровей,Чтоб вновь упасть в пустую вечность,Забыв про веру, честь, беспечность.Их путь – немой, беззвёздный ад,Где каждый шаг – чужой распад,Где каждый миг – чужое пламя.Но, проходя сквозь смерть и лёд,Они несут в конце концовНе месть – лишь имя. Между строк.Из того же цикла, строфа XLV – «Чеканка по ребрам»Спроси: зачем им этот свет,Где счёт ведётся не на души?Где каждый прожитый рассветВбивает гвозди в уши?Им не построить алтарей,Им не согреть других детей.Их прокляло само рожденье,Им не дано освобожденья.Но если рухнет небосводИ время якорь оборвёт,Они придут. Без слов. Из тени.И встанут между тьмой и тьмой,Чтоб кто-то мог вздохнуть… домой.Хоть на мгновенье. Без спасенья.Из книги «Пепел в венулах»Глава IX – «Где не растут цветы»Так кто же, кто они – ничьи?Обрывки писем, сны, обеты?В чужих сердцах – как крик в глуши,В своих глазах – следы кометы.Они не любят – берегут.Они не мстят – они уйдут,Когда поймут, что всё напрасно.Что даже боль – не их, а частна.Что нету выигравших здесь.Что каждый шаг – сожжённый крест.Что ближний свет – всегда обманный.И только снег, и только тишь,Да чей-то всхлип – «постой, дыши»…И длинный, длинный голос странный.Из книги «Ринсеи. Фрагменты»Глава XI – «Дирижёр обвалов»Они проходят сквозь века,Как сквозь ненужные страницы.В их жилах – вмёрзшая тоска,А в волосах – седые птицы.Они не помнят имён тех,Кто был неправ или был грех.Для них есть только две причины:Чужая смерть – и свет в чужом окне.Но вы не ждите тишины –Она страшней любой войны.Она приходит, когда поздно.Когда уже никто не ждёт.Когда последний стон замрёт…И мир становится морозным.Из «Полного собрания утраченных строф»Без номера. Приложение к XII главеИм не поставили свечей.Им не сложили эпитафий.Их путь – от плеч до кирпичей,От «отпусти» до «вы правы».Они – не боги, не рабы,Не соль, не глина для пальбы,Не гвозди в чьи-то сапоги стройнее.Они – молчание. И ней.Им не нужны слова «больней».Им нужен воздух. Чуть длиннее,Чем этот выдох. Чем петля.Чем тишина, что ждёт, моля...Спать не умея. Жить – не смея.
IV
Феномен, известный как «Каруно»: Компиляция разрозненных записей
(Из «Анналов сомнительной достоверности», том IV, земля Венталия, раздел 3, параграф «Не подтверждённое, но наблюдаемое»)
Первое упоминание о нём не является упоминанием вовсе. В заметках полевого медика армии, расквартированной на южных рубежах бывшей Венталии, есть сухая строка: «Объект №???. Показатели регенерации зафиксированы. Личность не идентифицирована». Ни имени, ни примет, ни даты. Только факт: кто-то выжил там, где выжить было невозможно. Заметка датирована 441 годом от Великой Революции, но архивный лист выглядит так, будто его вырвали из совсем другой книги.
(Из «Словаря утраченных имён», земля Сильвана, глава 11 «Те, кого называли иначе», подраздел «К»)
«Каруно». Само слово не имеет корней ни в одном из известных языков этого мира. В старых ямасийских диалектах созвучный корень «карун» означает «опустошать», но лингвисты спорят: это имя или то, что делает носитель? В академическом сборнике «Этимологические этюды» (не издан, ходит в списках) автор, скрывающийся за инициалами «К.Т.», утверждает, что слово имеет двойную природу: «тот, кому некуда возвращаться» и «тот, кто сам становится дверью». Что это значит – никто не объяснил.
(Из дневника младшего архивариуса Торговой гильдии Санмэ, запись от 6 дня Месяца Первого Снега, 448 год)
«Ко мне сегодня приходил купец из северных пределов. Спрашивал, есть ли у нас записи о человеке в чёрном костюме. Я сказал, что у нас записи о товарах, а не о людях. Он рассмеялся. Сказал: «А он и есть товар. Самый дорогой из всех, что когда-либо пересекали границы. Только продать его невозможно – он уже в себя не верит». Я не понял ни слова. Купец ушёл, оставив на столе медную монету с дырой посередине. Такие не чеканят уже лет сорок».
(Из учебника «Основы магической физиологии» для старших курсов Академии Элиона, глава 14 «Аномалии», раздел 7 «Регенерация: пределы и исключения», примечание на полях)
«Вся известная нам магия подчиняется закону сохранения: нельзя получить больше, чем отдаёшь. Однако существуют неподтверждённые наблюдения, где субъект демонстрировал восстановление тканей без видимого источника энергии. В народе таких называют… (далее текст зачёркнут красными чернилами, поверх надпись «К распространению не допускать»).
(Из фолианта «Лики под масками», автор неизвестен, страницы 347-348, земля Долина Мао)
«Некоторые утверждают, что видели его одновременно в разных местах. Не копии. Не иллюзии. Другие «его». С одним и тем же лицом, но с разными глазами. Говорят, один из них –холоден, как могильная плита, и носит косу. Другой – дерзок, молод и всё время улыбается, будто знает секрет, который вас убьёт. Третий… о третьем молчат даже те, кто говорит на базарах. Молчат и крестят пальцы. Спрашиваешь: почему? Отвечают: потому что третий – это тот, кто помнит всех. И себя в том числе. А это, друг мой, самое страшное оружие».
(Из отчёта имперского соглядатая, земля Хонно, 445 год, гриф «Сожжён»)
«Он не воин. Он не шпион. Он не предатель и не герой. Он – то, что остаётся, когда у человека отнимают всё, что можно отнять, а потом продолжают отнимать ещё. И тогда он перестаёт быть человеком. И тогда он становится… (конец отчёта отсутствует, лист оборван)».
(Из «Песни слепого сказителя», записанной в придорожной таверне «Спящий волк», земля Венталия)
«Легенды говорят, он умирал чаще, чем звёзды гаснут. И каждый раз вставал. И каждый раз не помнил, зачем встал. И только один раз – или тысячу раз, кто теперь разберёт – он встал не потому, что не мог умереть. А потому, что кто-то очень тихо сказал ему «живи», когда он уже закрыл глаза».
(Из частных записей профессора Акихиро, конфисковано и уничтожено, одна уцелевшая строка)
«Мы создали идеальный инструмент. Но инструмент почему-то плакал. Это противоречит природе инструментов. Я не понимаю».
(Из ниоткуда. Без даты. Без подписи. Без названия.)
«В конце концов, ты не узнаешь его по лицу. Ты не узнаешь его по имени. Ты узнаешь его по тому, как тишина вокруг него становится тяжелее, а воздух начинает пахнуть старым пеплом и несбывшимся морем. И тогда ты поймёшь, почему о нём нельзя рассказать. Его можно только пережить. Или не пережить. Третьего не дано».