Боковой ход был ниже человеческого роста, и Кэлен шёл согнувшись, по щиколотку в чёрной воде, считая шаги и удары сердца.
Темнота здесь была абсолютной — не та городская темнота, которой в Вель-Ассандре не бывает, а настоящая, подземная, древняя, какой не видел дневной свет с тех пор, как осушили болото. Кэлен двигался не глазами. Он двигался даром — приоткрыв его ровно настолько, чтобы читать структуру стен впереди, не разгораясь сам. Уголёк, не факел. Он научился этому за одну ночь. Корвин был бы… нет. Корвин не порадовался бы. Корвин сказал бы: «Видишь, мальчик, как быстро ты учишься тому, что нас всех и убивает».
«Шаг сорок. Поворот направо — туда, где сходятся ходы. Узел».
Он остановился, не доходя до угла. Прижался к осклизлой кладке. И посмотрел сквозь неё.
Три фигуры. В узле, где сводчатый потолок поднимался выше и сходились четыре канала. Двое стояли с раскрытыми сетями — Кэлен видел структуру этих сетей, и она ему не понравилась: тонкое плетение, по которому, как кровь по жилам, тёк свёрнутый эфир, настроенный не ловить тело, а вязать свет. Глушилки. Накинут такую на «горящего» — и его собственная сила спеленает его, как муха в паутине вяжет сама себя, чем больше бьётся. Третий, чуть позади, держал прибор — близнец того, что был у ворот. Читчик.
И ещё — Кэлен напрягся — был четвёртый.
Не в узле. В дальнем канале, в тени, неподвижный, отдельный от троих. Кэлен едва различил его структуру — приглушённую, аккуратно свёрнутую, как у того, кто умеет прятать свой свет. Как у Сэйдры. Как у него самого.
«Брисс сказал — трое. Брисс не знал про четвёртого. Или не сказал».
Холодок прошёл по спине. Но времени пересобирать план не было — потому что в дальнем конце главного хода уже плеснули шаги, и в темноте разгорелся свет.
Яркий. Чуждый. Тревожный.
Приманка.
Брисс шёл в узел, неся перед собой искру, перегруженную кровью Кэлена, завернув её в его плащ так, чтобы она читалась как идущий человек, и феррин играл свою роль страшно убедительно — сгорбленный, испуганный, ведущий «пленника», то и дело оглядывающийся, как человек, которого гонят. Кэлен на миг восхитился: Брисс был хорош. Брисс врал телом так же легко, как сам Кэлен врал словами. Три года практики на тех, кто держал его семью над ямой.
— Веду, — хрипло крикнул Брисс в узел. — Веду полукровку, как велено! Опускайте сети, он смирный, он не понимает, что…
— Свет, — перебил один из сетевиков, вскидывая прибор, и в голосе его была жадность. — Глянь на свет. Это он. Это точно он, читчик?
Читчик поднял свой прибор. Вгляделся.
И вот здесь план Кэлена впервые дал трещину.
— Нет, — медленно сказал читчик. — Свет верный. Отклик чужой, яркий, всё как в ордере. Но… — он повёл прибором, — он плоский. Понимаешь? Живой человек так не светит. Живой светит вглубь. А этот — как картинка. Как нарисованный.
«Они умнее, чем я думал, — холодно отметил Кэлен из-за угла. — Читчик отличает приманку от человека. У меня меньше времени, чем я рассчитывал. Сейчас».
Он не стал ждать, пока читчик договорит свою догадку до конца.
Он ударил.
Не телом — даром. Через стену, через десять шагов чёрной воды, он потянулся к ближайшей структуре, которую держал в поле, — к сети в руках первого сетевика. Он не стал её рвать; рвать активную эфирную структуру он уже пробовал на искре в ложбине и помнил ожог. Он сделал тоньше. Он переписал в плетении один-единственный узел — тот, что определял, чей свет ловит сеть. Поменял настройку. С «чужого, яркого» — на «любой эфир рядом».
Сеть в руках сетевика ожила.
И прыгнула на хозяина.
Человек закричал — коротко, испуганно — когда собственная глушилка спеленала ему руки, потом грудь, стягиваясь тем туже, чем сильнее он бился, питаясь его же эфиром. Второй сетевик отшатнулся, заозирался, не понимая, — и Кэлен, уже шагнувший из-за угла в узел, серый, невидимый для приборов, переписал и вторую сеть. Та рванулась к читчику.
Читчик оказался быстрее. Он отбросил сеть, отпрыгнул, вскинул прибор не как искатель, а как оружие — и Кэлен почувствовал, как из прибора ударил луч чужого внимания, шарящий, ищущий, цепляющийся за малейший проблеск. Кэлен сжал свой свет плотнее, до боли, до искр в глазах, вжался в серость —
— и луч прошёл мимо. По стене. По воде. По связанным сетевикам.
— Тут второй! — заорал читчик, водя прибором. — Серый! Невидимый! Он переписывает снаряжение! Это не приманка была главной, приманка — отвлечение! Бер…
Он не договорил.
Из дальнего канала, из тени, где всё это время неподвижно стоял четвёртый, метнулось движение — стремительное, точное, беспощадное. Кэлен едва успел развернуться. Он ждал нападения на себя. Но четвёртый напал не на него.
Четвёртый ударил читчика.
Тонкий клинок вошёл точно под ухо, и читчик осёкся на полуслове, и прибор выпал из его рук в чёрную воду, и свет в нём погас. Четвёртый — Кэлен теперь видел его: жилистая фигура в тёмном, с лицом, скрытым ниже глаз, движущаяся с экономной грацией человека, для которого убийство — ремесло, а не страсть, — опустил оседающее тело в воду беззвучно, придержав, чтобы не плеснуло.
А потом выпрямился и посмотрел прямо туда, где стоял серый, невидимый Кэлен.
— Можешь не прятаться, — сказал четвёртый ровно. Голос был немолодой, спокойный, с лёгким акцентом, которого Кэлен не узнал. — Я тебя не вижу твоими хитростями, мальчик. Но я вижу воду. Ты стоишь в ней. Она расходится вокруг твоих ног. Свет спрятать можно. Воду — нет.
Кэлен медленно отпустил сжатый свет. Не было смысла держать.
— Ты убил своего, — сказал он. — Читчика. Зачем.
— Он не мой, — сказал четвёртый. — Он был Очистителей. А я — нет. — Он шагнул ближе, держа клинок опущенным, не угрожая, и в этом «не угрожая» была угроза стократ большая, чем в занесённом оружии. — Те двое в сетях — люди Вэйла. Читчик — человек Церкви. Сегодня они работали вместе, в кои-то веки, по приказу свыше, чтобы взять тебя. — Он чуть склонил голову. — А я работаю на того, кому очень, очень не нравится, что Вэйл и Церковь вдруг подружились вокруг одного полукровки. И того, кто послал меня, интересует один-единственный вопрос, мальчик. Я задам его, а ты ответишь, и от ответа зависит, уйдёшь ли ты отсюда.
Из бокового хода неслышно появилась Сэйдра, посох наготове, и замерла, оценивая. Брисс, отбросив погасшую приманку, прижался к стене, переводя взгляд с Кэлена на незнакомца.
— Кто послал, — сказал Кэлен.
— Вопрос задаю я, — мягко сказал четвёртый. И задал: — Что в тебе такого, мальчик, что ради тебя два злейших врага в этом городе впервые за тридцать лет сели за один стол? — Он наклонил голову. — Вэйл собирает таланты, это все знают, у него их сотни. Церковь жжёт еретиков, это тоже не ново, она их сожгла тысячи. Но они не объединяются ради таланта. И не объединяются ради еретика. А ради тебя — объединились. Мой господин хочет знать почему. И, честно говоря, — клинок чуть качнулся, — я тоже начинаю хотеть.
Кэлен смотрел на убийцу и думал быстро, очень быстро.
«Третий игрок. Не Вэйл, не Церковь. Кто-то, кто следит за обоими и испугался их союза настолько, что прислал убийцу — не за мной, а вычистить тех, кто за мной пришёл, и расспросить меня. Это не охотник. Это разведка. А разведку посылают, когда чего-то не понимают. Значит, он знает меньше, чем Вэйл. Значит, у меня есть что продать».
— Я отвечу, — сказал Кэлен ровно. — Но не на твой вопрос. На свой. Потому что правда в том, убийца, что я сам не знаю, что во мне такого. Я знаю меньше тебя. И это, — он чуть усмехнулся, — само по себе ответ.
— Поясни.
— Если бы я был просто талантом, Вэйл бы меня купил или украл — тихо, как крадёт всех. Если бы я был просто еретиком, Церковь бы меня сожгла — тихо, как жжёт всех. — Кэлен говорил, и в голосе его прорезалась холодная ясность переговорщика, нащупавшего рычаг. — Но они не понимают, что я. Я для них — не товар и не ересь. Я — вопрос, на который ни у одного из них нет ответа, а вопрос, на который нет ответа, страшнее любого врага. Поэтому они и сошлись: каждый боится, что ответ достанется другому. — Он встретил взгляд убийцы. — Твой господин прислал тебя, потому что тоже это почуял. Так передай ему: я тот, кого все трое — Вэйл, Церковь и твой господин — боятся не за то, что я могу сделать. А за то, что они не знают, что я такое. И, — он сделал паузу, отдавая последний камень, — я готов это обсуждать. С тем, кто придёт говорить, а не ловить.
Долгая тишина. Только капала вода с погасших сетей.
И убийца — Кэлен не поверил глазам — медленно опустил клинок и тихо, коротко рассмеялся.
— А ты и правда не такой, как остальные, — сказал он. — Те, кого я нахожу в темноте, либо молят, либо нападают. А ты — торгуешься, и предлагаешь мне сделку, стоя по щиколотку в воде, окружённый трупом и связанными врагами. — Он убрал клинок. — Мой господин будет доволен. Он любит тех, кто торгуется. — Он отступил в тень дальнего канала, и голос его стал тише. — Тебя не тронут сегодня. Иди, куда шёл. Но запомни имя того, кто сегодня убрал с твоей дороги Очистителя, мальчик. Когда придёт время говорить, ты вспомнишь это имя сам. Мой господин — лорд-протектор Дома Сelвен. И он ненавидит Кассия Вэйла так давно и так глубоко, что готов поставить на чужака из ниоткуда, лишь бы насолить сопернику. — Тень шевельнулась. — Враг твоего врага, полукровка. Подумай об этом.
И убийца исчез — беззвучно, как и появился, растворившись в темноте подземных каналов.
Связанные сетями люди Вэйла бились в своих коконах, бессильные и теперь уже неопасные. Кэлен подошёл к ближайшему, присел на корточки.
— Слушай меня внимательно, — сказал он тихо. — Я тебя отпущу. Сеть распустится сама через час — я её так переписал. К тому времени ты выберешься наверх. И ты доложишь хозяину ровно то, что видел. Что Очистители убили вашего читчика и забрали добычу себе. Понял? — Он смотрел в испуганные глаза человека. — Ты не видел третьего. Ты видел, как человек Церкви всадил клинок в вашего и ушёл во тьму. Это даже почти правда. Доложишь так — будешь жить и дальше носить сети. Доложишь иначе — я найду тебя, и поверь, человек, который переписал сеть у тебя в руках, найдёт способ переписать что-нибудь похуже.
Это была ложь — он понятия не имел, сможет ли кого-то найти. Но человек в сети этого не знал, а страх, как Кэлен усвоил ещё в прошлой жизни, — лучший хранитель чужой версии событий.
Он выпрямился.
— Зачем, — спросила Сэйдра тихо. — Зачем отпускать и врать про Очистителей, если их и так подставил тот, третий?
— Затем, что одно дело — слух, и другое — свидетель, — сказал Кэлен. — Убийца сделал так, что это выглядит как предательство Церкви. Но Вэйл может решить, что убийца — выдумка, что его люди сами напортачили и сваливают на Очистителей. А вот живой свидетель, его собственный человек, который своими глазами видел клинок Церкви в горле читчика, — этому Вэйл поверит. — Он смотрел, как сеть медленно тускнеет на пленнике. — Я не просто стравил их сегодня. Я дал каждому по доказательству предательства другого. Очистители решат, что Вэйл их кинул, потому что добыча ушла, а их читчик мёртв. Вэйл решит, что Очистители его кинули, потому что вот свидетель. — Кэлен повернулся к выходу. — Их союз не просто треснет. Он лопнет с обидой. А обиженные враги воюют друг с другом куда злее, чем с третьим.
Брисс смотрел на него во все глаза.
— Ты всё это просчитал, — сказал феррин. — Пока стоял по колено в дерьме, с убийцей у горла.
— Я просчитывал и не такое, — сказал Кэлен. И добавил, тише, так, что услышал только он сам: — Только тогда я просчитывал, как присвоить чужой проект. А теперь — как вытащить твою семью. Прогресс.
Они двинулись прочь из узла — по дальнему каналу, тому, которым ушёл убийца, потому что он, единственный из всех, наверняка вёл к безопасному выходу. Кэлен шёл последним, и на запястье у него горели не четыре засечки.
Шесть.
Две новые — за переписанные сети. Он почувствовал их обе, одну за другой, в момент удара, но позволил себе посмотреть только теперь, в относительной безопасности. Шесть из неизвестного числа. Сколько всего? Десять? Двадцать? У Корвина была сплошная чёрная полоса — сотни? Кэлен не знал. Он знал только, что счёт идёт, что каждый бескровный, умный, гордый ход этой ночи приближал его к тому, чтобы стать скорлупой, — и что Векрель, наблюдая из-за края, наверняка доволен.
«Я расту так быстро, как ему нужно, — подумал он. — Каждый раз, когда я выкручиваюсь умом вместо силы, я думаю, что обыгрываю мир. А на деле я просто наполняю сосуд быстрее. Чем я умнее — тем я для него ценнее. Какая изящная ловушка. Я не могу перестать быть собой, не перестав выживать».
И в этой мысли была настоящая, холодная безнадёжность — первая за всю ночь.
А потом он вспомнил Корвина. Свет в пустотах. Валюту, которой у Векреля нет.
«Завет берёт то, чем ты стал. Но не то, что ты отдаёшь сам».
Он ещё не понимал до конца, что это значит и как этим воспользоваться. Но он держал это знание, как держат единственную карту, которую противник не видел, — и шёл вперёд, в темноту, к выходу из-под города, к рассвету, к войне, которую сам сегодня развязал между двумя силами, и к спасению семьи феррина, которое сам сегодня пообещал.
Они вышли на поверхность далеко за полночь — через старый колодец на заброшенном дворе, в глухом закоулке нижнего города, куда не доставал свет больших искр. Воздух показался Кэлену сладким после подземелья. Над крышами, в разрыве туч, висели две луны Аэртана — большая, белая, и малая, рыжая, — и Кэлен впервые за всю безумную ночь поднял на них глаза и подумал отстранённо: «Две луны. Я так и не привык. Я, наверное, никогда не привыкну».
— Куда теперь, — спросил Брисс. — В город нам нельзя. Читчики, Вэйл, Церковь — все на ушах.
— Нам нельзя в город днём, — поправила Сэйдра. — Но мне нужно в город. На одну ночь. Есть человек, который укроет нас и которому я ещё доверяю. Старый коллега по Академии. — Она помолчала. — Если он ещё не продался Вэйлу, как продались почти все.
И вот тут случилось то, чего Кэлен не ждал.
Из тени заброшенного двора — из той самой тени, откуда они только что вышли и которую Кэлен, измотанный, с шестью засечками, на миг перестал читать даром, — отделилась фигура.
Маленькая. Закутанная. Стоявшая там, похоже, давно — ждавшая.
Кэлен рванулся встать между ней и Сэйдрой, вскидывая дар, готовый переписать что угодно, —
и замер.
Потому что фигура откинула капюшон, и в свете двух лун Кэлен увидел лицо.
Девочка. Лет двенадцати, может, тринадцати. Худая, бледная, с пустыми, неживыми глазами — теми самыми пустыми глазами, что он видел у Корвина, глазами вычерпанной скорлупы, — и при этом она стояла, и дышала, и смотрела прямо на Сэйдру, и в этом мёртвом взгляде медленно, страшно, как искра в пустотах Корвина, разгоралось что-то похожее на узнавание.
Сэйдра Вокс издала звук, которого Кэлен никогда от неё не слышал. Не вскрик. Не стон. Звук, какой издаёт человек, у которого внутри что-то ломается после того, как двенадцать лет держалось.
— Лисса, — прошептала Сэйдра. — Нет. Нет. Ты… тебя забрали. Тебя вычерпали. Ты умерла. Я видела. Я видела, как тебя…
Девочка с пустыми глазами открыла рот.
И голосом, который не был её голосом — голосом старым, усталым, древним, голосом, который Кэлен узнал бы из тысячи, потому что слышал его в темноте «между» и в треснутой искре Корвина, — мёртвая девочка сказала:
— Здравствуй, Сэйдра. Здравствуй, мальчик. — Пустые глаза повернулись к Кэлену, и в них не было ничего человеческого. — Я же говорил, что цену ты узнаешь. Я не говорил, что узнаешь её приятным способом.
Векрель смотрел на него из глаз ребёнка, которого когда-то вычерпали досуха.
— Нам надо поговорить, — сказал бог устами скорлупы. — Без свидетелей с той стороны. Время пришло раньше, чем я хотел. Тот, кто пишет на стенах, начал двигаться. А значит, и мне пора перестать только наблюдать.