Внутри пахло пеплом и бумагой.
Это было первое, что отметил Кэлен, когда дверь впустила их и снова заперлась на три засова за спиной. Не гнилью, как в доме для умирающих, не химией, как в городе, — а сухим, горьким, всепроникающим запахом сгоревшего и запахом исписанного. Жилище Корвина было одной длинной низкой комнатой без окон, освещённой единственной тусклой искрой в треснутом стеклянном шаре, и каждая пядь стен, потолка, пола была покрыта письменами. Не книгами — самими стенами. Корвин писал прямо по штукатурке, по доскам, по дереву: углём, мелом, чем-то бурым, что Кэлен предпочёл не разглядывать. Слои поверх слоёв, годы поверх лет, спирали мелких записей, перечёркнутых, переписанных, обведённых, соединённых стрелами.
Человек, написавший всё это, оказался меньше, чем Кэлен ждал по голосу. Маленький, иссохший, в обрывках того, что когда-то было хорошей мантией алхимика. Лет ему могло быть и сорок, и семьдесят — болезнь и что-то похуже болезни стёрли возраст с его лица. Один глаз, тот самый, был жив и страшно ясен. Второй затянуло бельмом. Руки тряслись. А на левом запястье, там, где у Кэлена горели три засечки, у Корвина под кожей был знак — но не три чёрточки и не десять.
Сплошная чёрная полоса. Заполненная до краёв. Счёт, дошедший до конца.
Кэлен посмотрел на это запястье даром — мельком, не удержавшись, — и тут же отдёрнул взгляд, как от огня. Там, где у любого живого существа текла структура эфира, у Корвина зияли провалы. Дыры. Целые области погасли, оборвались, как выжженные участки леса. Человек перед ним был не болен. Человек перед ним был неполон. Из него вынули куски — и он продолжал жить вокруг пустот, как дерево живёт вокруг дупла.
— Не смотри туда, — сказал Корвин, не оборачиваясь, и Кэлен вздрогнул: старик почувствовал взгляд. — Невежливо. И бесполезно. Там нечего читать. Там уже всё списали. — Он повернулся, и единственный ясный глаз снова впился в Кэлена. — А вот в тебе — читать и читать. Сядь. Сядьте все. Сэйдра, ты привела мне самую страшную вещь, какую я видел за восемь лет в этой норе, и я не знаю, благодарить тебя или проклясть. Сядь, дай подумать.
Они сели — на ящики, на единственный колченогий табурет. Брисс жался к двери, и Кэлен впервые видел феррина по-настоящему испуганным; Брисс не боялся ножей и сборщиков, но это место, эти стены, этот человек пугали в нём что-то более глубокое.
— Ты сказал, — начал Кэлен ровно, потому что молчать и ждать было невыносимо, а ровный голос был его единственной бронёй, — что я пришёл из-за края. Что это значит?
— А ты не знаешь? — Корвин издал короткий, лающий смешок. — Знаешь. Я по лицу вижу, что знаешь, и по тому, как ты держишь это знание — вот так, обеими руками, прижав к груди, чтоб не отняли. — Он наклонился ближе, и от него пахнуло пеплом. — Я не спрашиваю, откуда ты. Мне всё равно, откуда. Я спрашиваю другое, и от твоего ответа зависит, выгоню я тебя сейчас или попробую спасти, хотя спасти тебя, скорее всего, уже нельзя. — Ясный глаз сузился. — Кто-то говорил с тобой. Перед тем как ты оказался здесь. В темноте. Голос. Старый голос. Он назвал тебе имя?
Кэлен застыл.
Он смотрел в это безумное, ясное, ждущее лицо и лихорадочно считал — но впервые расчёт не давал ответа. Соврать? Старик сказал, что чует ложь, и Кэлен ему почему-то верил. Сказать правду? Назвать имя, которое он не называл никому, даже Сэйдре, даже себе под нос?
Он посмотрел на Сэйдру. Та сидела неподвижно, и в её лице была такая напряжённая, такая голодная внимательность, что Кэлен понял: она тоже не знает. Она привела его сюда не за этим именем. Она привела его за предупреждением о Завете. А вот это — про голос, про «край» — было новым и для неё.
«Корвин знает что-то, чего не знает даже Сэйдра, — подумал Кэлен. — А Сэйдра знает больше всех, кого я встречал. Если я хочу узнать правила игры — вот человек, у которого они, возможно, есть. Но за всё платят. Чем он возьмёт за это?»
— Назвал, — сказал Кэлен наконец. Тихо. И не стал называть сам — отдал ход. — Сначала ты скажи, откуда ты вообще знаешь, что был голос. Тогда я решу, говорить ли тебе имя.
Корвин смотрел на него долго. А потом — неожиданно — на его иссохшем лице проступило что-то похожее на уважение.
— Торгуешься, — прошелестел он. — Даже здесь. Даже со мной. Хорошо. Это хорошо, мальчик, торгуйся, держись за это, торг — последнее, что у нас отбирают, я свой растерял только под самый конец… — Он осел на ящик напротив. — Я знаю, что был голос, потому что голос был и у меня. Очень давно. Когда я был молод, и ярок, и так же горел, как горишь ты, только слабее, много слабее, я теперь это вижу. — Здоровый глаз затуманился воспоминанием. — Я тоже умел делать с первого раза то, на что другим нужны годы. Меня нашли, как нашли тебя — нет, не Вэйл, тогда был другой, до Вэйла, всегда есть кто-то, кто собирает таких, как мы. И мне тоже сказали, что я особенный. Избранный. Что у меня дар. — Он засмеялся, и смех перешёл в кашель. — Дар. Да. Дар брать в долг у того, кто никогда не прощает долгов.
— Кто он, — спросил Кэлен. — Кому я должен.
И тут Корвин сделал странное. Он замолчал. Надолго. Его трясущаяся рука потянулась к стене — к одному конкретному месту на исписанной стене, которое, как теперь увидел Кэлен, было выскоблено дочиста. Единственное чистое место во всей комнате, окружённое плотными письменами со всех сторон, как пустота в центре водоворота. Корвин коснулся этой пустоты дрожащими пальцами, почти нежно.
— Вот тут, — сказал он тихо, — было его имя. Я написал его. Много раз. И каждый раз, когда я его писал, — он стирал. Не я. Он. — Старик отдёрнул руку. — Имя, которое нельзя удержать на стене. Имя, которое выскальзывает из памяти, стоит отвернуться. Я помню, что знал его. Помню, что голос его назвал. Но самого имени — нет. Он забрал его обратно. Это была первая плата, которую он с меня взял, ещё до всего. Имя, которым я мог бы его назвать другим. — Единственный глаз снова нашёл Кэлена, и в нём был ужас. — Скажи мне своё имя для него вслух. Сейчас. Быстро. Пока ты ещё помнишь.
— Векрель, — сказал Кэлен.
Слово упало в исписанную комнату.
И — Кэлен почувствовал это, все почувствовали — что-то в комнате дрогнуло. Тусклая искра в треснутом шаре мигнула. По стенам, по тысячам мелких записей прошла едва заметная рябь, будто по воде от брошенного камня. А на чистом выскобленном пятне посреди стены — Кэлен мог бы поклясться — на одно мгновение, на полмига, проступила и тут же исчезла тень буквы.
Корвин издал звук — полувсхлип, полусмех.
— Векрель, — повторил он шёпотом, держась за это слово, как утопающий, и Кэлен видел, как старик впитывает имя, цепляется за него, пытается удержать. — Векрель. Так вот как… так вот как тебя теперь… — И тут же лицо его исказилось. — Уже уходит. Уже скользит. Я слышу его и не могу… — Он стиснул виски трясущимися руками. — Запомни его за меня, мальчик. Запиши где можешь. Он не даст тебе хранить это имя долго. Он не любит, когда у должника есть имя кредитора. Имя — это начало власти. А он не отдаёт власти.
Кэлен сидел очень тихо, и внутри у него медленно, холодно складывалось понимание.
«Векрель забрал у Корвина даже память о собственном имени. А мне — назвал его сам, в первую же встречу, прямым текстом. "Зови меня Векрель". Щедро. Слишком щедро».
Он вспомнил темноту «между». Вспомнил усталый, древний голос. «Если тебе нужно за что-то ухватиться — а тебе нужно, — зови меня Векрель». Тогда это казалось почти добротой. Теперь — в исписанной комнате человека, у которого то же имя выскоблили из самой души, — это выглядело иначе.
«Он дал мне имя, которое отнял у других. Зачем? Что во мне такого, что он позволяет мне то, чего не позволял им? Или… — и эта мысль была самой холодной, — …или он дал мне имя не из щедрости. А потому, что со мной это имя не сработает так, как с ними. Потому что я и правда не отсюда. Потому что я — другой материал».
— Сэйдра, — сказал Кэлен, не отрывая взгляда от Корвина. — Запомни. Векрель. Если я однажды его забуду — напомни мне.
— Векрель, — повторила Сэйдра тихо, и в её голосе была клятва.
— Ты сказал, — продолжил Кэлен, когда Корвин немного пришёл в себя, — «прежде чем меня сожгли в первый раз». В первый. Значит, был и второй. Человека нельзя сжечь дважды.
Корвин замер. А потом улыбнулся — и это была самая страшная из его улыбок, потому что в ней не было безумия. Только усталость.
— Можно, — сказал он. — В том-то и весь ужас, мальчик. Можно.
Он закатал рваный рукав до конца, обнажая всю руку — иссохшую, в старых, давно заживших, но безошибочно узнаваемых рубцах. Ожоговых рубцах. Кэлен видел такие — на лице Сэйдры. Но у Сэйдры была обожжена половина лица. У Корвина была обожжена вся рука, и плечо, и, как Кэлен теперь разглядел в тусклом свете, шея, уходя под ворот.
— Инквизиция Вальдемира, — сказал Корвин. — Очистители. Они пришли за мной, когда я разгорелся слишком ярко, как придут и за тобой, если Вэйл не приберёт тебя первым. Они привязали меня к столбу и подожгли, как подобает еретику, при всём честном народе. И я горел. — Он смотрел на свои рубцы спокойно, отстранённо, как на чужие. — А потом я не сгорел. Понимаешь? Завет не дал мне умереть. Он залатал меня прямо в огне — против моей воли, я не просил, я хотел умереть, к тому моменту я очень хотел умереть, — но он залатал, потому что я был ему ещё нужен, мой счёт ещё не дошёл до края. И я стоял в огне, и не сгорал, и кричал, и толпа выла, потому что нет ничего страшнее еретика, которого не берёт священное пламя. — Корвин тихо засмеялся. — Так я стал не просто еретиком. Я стал доказательством. Меня сняли со столба и сожгли снова, в подвале, тайно, чтобы народ не видел чуда. И снова я не умер. И тогда они поняли, что меня нельзя сжечь, пока он сам не заберёт долг, — и просто бросили меня. Полусожжённого, неубиваемого, бесполезного. Я приполз сюда. И стал ждать конца счёта.
В комнате было очень тихо. Брисс у двери был белее мела.
— И когда счёт дошёл до края, — тихо сказал Кэлен. — Что было тогда?
— Тогда, — сказал Корвин, и впервые его голос стал совсем ровным, совсем трезвым, и от этого — невыносимым, — он пришёл за платой. Не Очистители. Он. Векрель. — Имя он выговорил с усилием, цепляясь за него. — Я думал, он заберёт мою жизнь. Я бы отдал, я был рад отдать. Но ему не нужна была моя жизнь. — Корвин постучал себя по виску. — Ему нужно было то, что внутри. Он… вычерпал меня. Понимаешь? Не убил. Вынул. Опыт. Умения. Годы учёбы. Всё, на что я потратил жизнь, всё, что делало меня — мной, — он вынул это, аккуратно, до донышка, как выпивают яйцо через дырочку, оставив скорлупу целой. — Старик развёл иссохшими руками, обводя себя, свою неполноту, дыры в своей структуре. — Вот что осталось. Скорлупа. Я помню, что был великим алхимиком. Я не помню ни одной формулы. Я помню, что любил женщину. Я не помню её лица. Он взял всё, что стоило брать, и оставил мне ровно столько, чтобы я помнил, что у меня это было. — Единственный глаз налился слезами. — Это и есть плата, мальчик. Завет не берёт жизнь. Жизнь дёшева. Завет берёт тебя. Всё, чем ты стал. И оставляет тело доживать вокруг пустоты.
Кэлен сидел неподвижно.
Он думал о Корвине. Он думал о том, что только что услышал, и складывал это с тем, что уже знал, и картина, которая складывалась, была хуже всего, что он воображал.
«Завет — не счётчик долга, который однажды обнулят смертью. Завет — это накопление. Сосуд наполняется опытом, умением, всем, что я наработаю этой моей неестественно быстрой учёбой. И когда сосуд полон — Векрель приходит и забирает содержимое. Я не плачу за силу. Я её для него выращиваю. Я не должник. Я… урожай».
И следом — мысль, от которой даже его холодный, выверенный разум содрогнулся:
«Тогда зачем он так старался достать именно меня? Из-за края всех миров, нарушив, как он сам сказал, все правила? Если ему нужен просто урожай опыта — таких, как Корвин, как Лисса, в этом мире сколько угодно. Зачем тянуться за чужаком? Чем я лучше местного зерна?»
— Корвин, — сказал Кэлен медленно. — Ты сказал, я не черновик. Что я другой. Что ты видел такой свет только однажды, очень давно. — Он подался вперёд. — Когда? Кого?
И вот тут Корвин снова замер.
Здоровый глаз его медленно расширился, будто старик только сейчас, проговорив всё это, сам наткнулся на что-то, что годами лежало в его выпотрошенной памяти, не складываясь, — и вдруг сложилось.
— Однажды, — прошептал он. — Очень давно. До меня. Я был совсем мальчишкой, учеником, ещё до того, как меня нашли, ещё до голоса… Был человек. Чужой. Все говорили — пришлый, ниоткуда, странный, говорит странно, знает странное. И он горел так же, как ты. Я запомнил, потому что больше никогда такого света не видел — до сегодня. — Корвин схватился за голову. — Он пришёл к моему первому учителю. Он искал что-то. Он спрашивал про… про то же, про что спросишь ты. Про Завет. Про то, как разорвать долг. Как не отдать урожай. — Старик поднял на Кэлена единственный глаз, и в нём был чистый, незамутнённый ужас. — Мальчик. Я только сейчас понял. Я не вспоминал об этом шестьдесят лет. Тот человек. Тот пришлый, что горел, как ты.
Он сглотнул.
— Он спрашивал про тебя.
Тишина в исписанной комнате стала абсолютной.
— Что значит — про меня, — очень тихо сказал Кэлен. — Меня тогда ещё не было. Меня не было ни в этом мире, ни в…
— Он показал учителю рисунок, — прошептал Корвин, и слова падали в тишину, как камни в колодец. — Лицо. Он искал человека по лицу. Ходил по миру и искал того, кто ещё не пришёл, и спрашивал всех, кто горит, не видели ли они вот этого лица. Я был мал, я заглянул через плечо учителя на тот рисунок, всего на миг, и забыл на шестьдесят лет, потому что лицо было никакое, чужое, ничьё. — Корвин поднял трясущуюся руку и указал прямо на Кэлена, и палец его дрожал. — Только это было не «никакое» лицо, мальчик. Я просто не мог его узнать тогда. Потому что человека с этим лицом ещё не родили.
Кэлен не дышал.
— Это было твоё лицо, — сказал Корвин. — Шестьдесят лет назад чужак, пришедший из-за края, как ты, горящий, как ты, ходил по Аэртану и искал тебя по портрету. Тебя. Этого лица. Этого тела полукровки, в котором ты сейчас сидишь. — Старик откинулся назад, обессиленный, и закончил почти беззвучно: — Так что не спрашивай меня, не первый ли ты, мальчик. Я не знаю, первый ты или нет. Я знаю только, что тебя — ждали. Задолго до того, как ты родился. Кто-то знал, что ты придёшь, в этом теле, с этим лицом. И этот кто-то — тоже пришёл из-за края.
Тусклая искра в треснутом шаре мигнула и едва не погасла.
А на выскобленном пятне посреди стены, там, где не держалось ни одно имя, медленно, сама собой, проступала тонкая, бурая, влажная линия — будто невидимая рука начала что-то писать.