Лиссу похоронили на рассвете, за городом, у одинокого дерева на холме, откуда был виден сияющий купол Вель-Ассандра — далёкий теперь, чужой, равнодушный.
Кэлен копал сам. Сэйдра не могла, а Брисс предлагал, но Кэлен отказался — молча, одним движением головы. Ему нужно было это сделать руками. Не даром, не умом — руками, потому что руки были тем единственным, что у него осталось от той части его, которая ещё умела горевать, а не считать. Земля была холодной и каменистой, и к тому времени, как яма стала достаточно глубокой, ладони Кэлена покрылись настоящими, честными, человеческими мозолями, и он был этому почему-то рад.
Сэйдра сказала несколько слов на языке, которого Кэлен не знал, — старом языке Академии, на котором говорят над теми, кто посвятил жизнь знанию. Потом долго молчала. А потом сказала на общем, тихо, не для Лиссы — для себя:
— Двенадцать лет я думала, что моя вина в том, что я её не уберегла. Что отошла в сторону, когда за ней пришли. — Она смотрела на свежий холмик. — А оказалось, я виновата в худшем. Я её оплакала. Я поверила, что она мертва, и перестала искать. А она всё это время была где-то рядом, не-мёртвая, в чьих-то руках, ждала. Двенадцать лет. — Голос её не дрогнул, и от этого было страшнее, чем от слёз. — Я больше никого не похороню заранее, Кэлен. Слышишь? Никого. Пока я не увижу тело и не закрою глаза сама — для меня человек жив. Это всё, чему меня научила Лисса. Дважды.
Кэлен кивнул. Он понял. И отложил это в себе — не в дальний ящик, где лежали тайны, а ближе, туда, где он хранил то немногое, что считал важным по-настоящему.
«Не хоронить заранее. Не списывать живых. Хорошее правило для человека, которого самого однажды списали».
— Сэйдра, — сказал он. — Кто мог хранить её двенадцать лет? Вы знаете этот мир, я — нет. Кому нужны пустые скорлупы?
Сэйдра долго молчала.
— Когда я была в Академии, — сказала она наконец, — ходили слухи. Тихие. Из тех, что рассказывают шёпотом и тут же отрекаются. О том, что кто-то скупает «отработанных». Тех, из кого уже вынули всё «Переливом», тех, кого Завет оставил скорлупами. Их обычно просто бросают умирать — кому нужно пустое тело. Но говорили, что есть покупатель. Что за каждую целую скорлупу платят, и платят хорошо, и не торгуясь. — Она посмотрела на Кэлена. — Я не верила. Зачем кому-то пустые люди? Теперь верю. Теперь я знаю зачем. — Она кивнула на могилу. — Двери. Кто-то собирает двери. По всему Аэртану. Десятилетиями.
— И этот кто-то, — медленно сказал Кэлен, — связан с теми, кто делает скорлупы. С «Переливом». С теми, кто держит над ямой семью Брисса.
— Возможно.
— Значит, — сказал Кэлен, и в голосе его прорезалось что-то холодное и целенаправленное, — если я хочу найти того, кто собирает двери, кто хранил Лиссу, кто выставил её сегодня против Векреля, — мне нужно начать с того конца нити, до которого я могу дотянуться. С «Перелива». — Он повернулся к Бриссу. — Расскажи мне про яму. Где держат твою семью. Всё, что знаешь.
Укрытие нашлось к полудню — мастерская старого коллеги Сэйдры по имени Терикс, ушедшего на покой стеклодува-алхимика, который выдувал колбы и реторты для половины законных лабораторий города и потому имел причину держать у себя посторонних, пахнущих химией. Терикс был толст, осторожен и нелюбопытен — лучшее сочетание для человека, у которого прячешься. Он не спросил, кто они. Он только посмотрел на обожжённое лицо Сэйдры, на её глаза, и сказал: «Подвал ваш на три дня. Дольше — нет. У меня семья». И этого было достаточно.
В подвале, среди ящиков с песком и стеклянным боем, Брисс рассказал.
— «Яма» — это не яма, — начал он. — Это так говорят. На самом деле это мануфактура. Одна из мануфактур Вэйла, за рекой, в Нижнем Колесе — это квартал, где делают самое дешёвое и самое грязное. Дешёвые зелья, дешёвые искры, дешёвые… люди. — Он сглотнул. — Снаружи это красильня. Воняет так, что никто не суётся, и стража берёт мзду, чтоб не нюхать. А внутри… внутри «Перелив». — Он смотрел в пол. — Должников свозят туда. Тех, кто задолжал так, что отработать уже не сможет. По закону Конфедерации должника нельзя убить — но можно «взыскать трудом до погашения». А «Перелив» — это, по бумагам, просто очень эффективный труд. Из тебя вынимают то, что ты умеешь, и продают как «обучение». Покупатель — какой-нибудь сынок, которому лень учиться двадцать лет, — за ночь получает мастерство. А ты, отдавший его, гасишь долг. Тем, что был собой. — Брисс поднял глаза. — Мать у меня была кружевница. Хорошая. Лучшая за рекой. Сёстры — швеи. За них дадут хорошую цену. Их держат «про запас» — пока я полезен, их не трогают. Перестану быть полезен…
— Сколько у нас времени, — спросил Кэлен.
— Не знаю. — Брисс стиснул кулаки. — Я не доложил сегодня. Я должен был доложить, что привёл вас в засаду, и я не пришёл, потому что был с вами. К утру они поймут, что я пропал или предал. И тогда…
— Тогда они либо ускорят «Перелив» твоей семьи в наказание, либо используют их как приманку на тебя, — закончил Кэлен. — То есть пока они живы. Пока ты им нужен — живой или как наживка. Это наше окно. Узкое.
Он встал и начал ходить по тесному подвалу — три шага туда, три обратно, — и это было то самое движение, которое в прошлой жизни видели стены не одной переговорной перед тем, как Марк Макалис вытаскивал безнадёжный проект. Сэйдра и Брисс молчали, не мешая.
— Я не могу взять мануфактуру штурмом, — сказал Кэлен. — Нас трое. Один боец, одна мастер, один алхимик, который умеет латать и переписывать, но не убивать. У Вэйла — стража, наёмники, читчики, стены. Лобовая атака — это смерть, причём бессмысленная. — Он остановился. — Значит, не штурм. Значит, изнутри. Значит, кто-то должен войти туда добровольно, как должник, и открыть нам путь.
— Я, — сразу сказал Брисс. — Я знаю место. Я войду.
— Нет, — сказал Кэлен. — Тебя там знают. Ты осведомитель, который пропал, — тебя схватят на входе и не как должника, а как предателя. Тебя нельзя. — Он помолчал. — И меня нельзя. Я свечу. Любой читчик на входе увидит меня насквозь. Прятать свет долго я не могу — вы видели, чего мне это стоит. — Он посмотрел на Сэйдру. — Остаётесь вы. Но вас тоже знают — вы изгнанный мастер Академии, у Вэйла наверняка есть ваше описание. — Он покачал головой. — Никто из нас не может войти просто так.
— Тогда как, — спросил Брисс.
И Кэлен улыбнулся — той самой улыбкой, от которой феррин уже научился ждать неприятностей для чьих-нибудь врагов.
— А мы не будем входить просто так, — сказал он. — Мы войдём так, чтобы нас пригласили.
План он собирал два дня — в подвале Терикса, при свете единственной искры, исписывая обрывки бумаги схемами, которые жёг, едва запомнив. Сэйдра помогала с тем, как устроен этот мир; Брисс — с тем, как устроена мануфактура; Терикс, сам того не зная, — стеклом и связями. А Кэлен собирал из всего этого механизм, как собирал когда-то стратегии, и механизм получался изящный, опасный и почти безумный.
Суть была проста, как все его лучшие планы.
Вэйл ищет таланты, которые учатся неестественно быстро. Вэйл хочет Кэлена — целым, в свою «стену». Очистители тоже хотели Кэлена, но после той ночи в каналах их союз с Вэйлом, если расчёт Кэлена верен, треснул, и теперь каждый думает, что другой его обманул и забрал добычу себе.
— Значит, — сказал Кэлен, — Вэйл сейчас в ярости. Он думает, что Очистители увели меня у него из-под носа. Он не знает, где я. Он очень хочет меня найти. — Он разложил последнюю схему. — А что, если я сам пошлю ему весточку? Не «я сдаюсь». Это он не купит, слишком легко. А вот — «полукровка, которого ищут все, готов продаться тому, кто даст лучшую цену, и сейчас торгуется сразу с несколькими домами». — Он посмотрел на Сэйдру. — Вэйл не вынесет мысли, что я уйду к конкуренту. К Дому Сельвен, например. Особенно к Сельвен. Их вражда — это рычаг. Он захочет встретиться. Срочно. Лично или через доверенного. И встречу он назначит там, где чувствует себя хозяином и где есть всё для «убеждения несговорчивых».
— В мануфактуре, — выдохнул Брисс.
— В мануфактуре, — кивнул Кэлен. — Он сам пригласит меня в яму. Думая, что заманивает меня в ловушку. А на самом деле — впуская меня внутрь, к рычагам, к должникам, к твоей семье. — Он сложил руки. — Он будет уверен, что охотник — он. Лучшая позиция в переговорах — это когда противник считает, что переиграл тебя. Тогда он расслабляется. Тогда он показывает то, что прятал. Тогда он совершает ошибку.
Сэйдра смотрела на него долго.
— Это очень опасно, — сказала она. — Ты ставишь себя в руки человека, который собирает таких, как ты. Если что-то пойдёт не так, если он решит не торговаться, а сразу «переливать», — мы не успеем. Я не успею. И тогда из тебя вынут всё, и ты станешь скорлупой ещё до того, как Векрель доберётся до твоего Завета.
— Я знаю, — сказал Кэлен тихо. — Поэтому есть вторая часть плана. О которой Вэйл не догадается, потому что она держится на том, чего у него нет. — Он посмотрел на них обоих. — На вас. Вэйл считает людей ресурсом. Он не понимает, как это — когда кто-то идёт за тобой в яму не по расчёту. Он никогда не строил план на том, что у человека есть те, кто его не бросит. Это его слепое пятно. И это — наше оружие.
Он не сказал вслух того, о чём думал. Что ещё полгода назад, в прошлой жизни, у него самого не было бы этого оружия. Что Марк Макалис, умерший на бетоне, был точно таким же, как Вэйл, — человеком, у которого все люди ресурс, и потому человеком, которого можно убить, и никто не придёт. Что единственная причина, по которой этот план вообще возможен, — это то, что Кэлен Орр успел обзавестись тем, чего у Марка Макалиса не было никогда.
Двумя людьми в подвале, которые не уйдут.
«Векрель думает, что выковал инструмент, — мелькнуло у него. — Острый, умный, эффективный. Но самое опасное во мне теперь не ум. Самое опасное — что мне есть кого спасать. Инструмент, у которого есть свои, перестаёт быть только инструментом. Интересно, он это просчитал? Или это его ошибка?»
Он отогнал мысль. Не время.
— Брисс, — сказал он. — Ты можешь передать весточку так, чтобы она дошла до Вэйла, но не выдала, что мы вместе?
— Могу, — медленно сказал феррин. — Есть способ. Через тех, кто меня держал. Я выйду на связь, как ни в чём не бывало, повинюсь, что испугался и сбежал, скажу — нашёл кое-что получше, чем привести вам полукровку в сети. Скажу — я знаю, где он, и он торгуется с Сельвен, и если Вэйл хочет успеть, пусть платит мне. — Брисс оскалился, и в оскале была старая, горькая боль. — Они поверят. Они всегда верили, что меня можно купить. Они три года меня покупали.
— Хорошо, — сказал Кэлен. — Только, Брисс. — Он посмотрел феррину в глаза. — Когда это кончится — а оно кончится так, как я задумал, я об этом позабочусь, — ты больше никому не будешь носить весточки. Никогда. Это последний раз, когда ты играешь чужую роль. После этого ты играешь только свою. Договорились?
Брисс смотрел на него, и в янтарных глазах что-то блестело.
— Ты странный человек, Кэлен Орр, — сказал он хрипло. — Я предал тебя три дня назад. А ты говоришь со мной о том, кем я буду, когда всё кончится.
— Я уже объяснял, — сказал Кэлен. — Я не люблю хоронить живых заранее. — Он криво усмехнулся. — Меня недавно научили.
Брисс ушёл с весточкой на закате второго дня.
И не вернулся к утру третьего.
Кэлен сидел в подвале Терикса, смотрел на единственную искру и чувствовал, как внутри медленно, холодно нарастает то, чего он не позволял себе все эти дни.
Страх. Не за себя. За другого.
— Он мог залечь, — сказала Сэйдра, но без уверенности. — Передать весточку и затаиться. Это разумно.
— Он бы вернулся, — сказал Кэлен. — Или подал знак. Мы условились. Он не подал. — Он встал. — Что-то пошло не так.
И в этот самый момент в дверь мастерской наверху постучали.
Не ударили — постучали. Вежливо. Размеренно. Три раза.
Кэлен и Сэйдра застыли. Наверху завозился Терикс, зашаркал к двери, что-то спросил, и ему ответил голос — спокойный, мягкий, выученно-приятный, голос, который Кэлен уже слышал однажды, на путевом дворе, поверх голов гудящего зала.
Орен Дасс. Находчик.
— …передать кое-что молодому человеку, который, я уверен, гостит в вашем чудесном подвале, — доносился его мягкий голос. — Не тревожьтесь, любезный Терикс, я не привёл стражу. Я никогда не привожу стражу. Это дурной тон и плохо для дела. Я пришёл один и с подарком.
Кэлен поднялся по лестнице — медленно, держа дар наготове, готовый сжать свет, переписать, бежать. Сэйдра шла следом, и посох в её руке светился.
Орен Дасс стоял в дверях мастерской, всё такой же ухоженный, всё с той же тёплой улыбкой. В руках он держал небольшой свёрток.
— А, — сказал он, увидев Кэлена, и улыбнулся шире. — Вот и вы. Хорошо выглядите для человека, за которым охотится пол-города. — Он протянул свёрток. — Это вам. От лорда Кассия Вэйла. С наилучшими пожеланиями и приглашением к беседе.
Кэлен не взял.
— Где Брисс, — сказал он.
— А, феррин. — Улыбка Дасса не дрогнула, но что-то в его глазах стало холоднее. — Ваш феррин совершил ошибку, юноша. Он попытался быть умным с людьми, которые покупают ум оптом и потому очень хорошо распознают, когда им пытаются продать поддельный. Его весточка была… слишком удачной. Слишком вовремя. Лорд Вэйл не дожил бы до своих лет, если бы верил в удачные совпадения. — Дасс мягко качнул свёртком. — Так что лорд Вэйл взял вашего феррина. И его семью — всех вместе теперь, в одном месте, очень удобно. И передаёт, что беседа с вами состоится не на ваших условиях, как вы, очевидно, планировали, а на его. Завтра. В его мануфактуре в Нижнем Колесе. — Улыбка стала почти сочувственной. — Вы ведь туда и метили, верно? Я же говорил лорду, что вы умны. Просто вы думали, что войдёте охотником. А войдёте — гостем. Это, поверьте, большая разница.
Он всё-таки вложил свёрток в руки Кэлена — мягко, настойчиво.
— Откройте, когда я уйду, — сказал Дасс. — И приходите. Один. Без мастера Вокс — лорд был очень настойчив насчёт «один». Если вы придёте — он готов торговаться, и поверьте, его условия щедрее, чем вы думаете. Если не придёте, — он пожал плечами, и в этом жесте была вся будничная жестокость его ремесла, — что ж. Феррин и три женщины. «Перелив» — процесс не быстрый, но и не вечный. К послезавтрашнему утру от них останутся очень способные, но очень пустые тела. И это, юноша, будет на вашей совести, а не на моей. Я всего лишь посыльный.
Он надел перчатки — палец за пальцем, как тогда — и повернулся уходить.
— Дасс, — сказал Кэлен.
Находчик обернулся.
— Вы сказали — три женщины. — Голос Кэлена был очень ровным. — Брисс говорил — мать и две сестры. Это три. Но вы сказали «феррин и три женщины», отдельно. Будто женщин — других три. Не его семья.
Орен Дасс остановился. И впервые за оба раза, что Кэлен его видел, на лице находчика мелькнуло что-то похожее на уважение пополам с лёгкой досадой — досадой мастера, которого поймали на неточности.
— А вы и правда всё считаете, — сказал он тихо. — Да. Не его семья, юноша. Точнее — не только. — Он помолчал, будто решая, говорить ли, и решил — потому что жестокость, поданная вовремя, тоже инструмент убеждения. — Семьи вашего феррина в мануфактуре нет. И никогда не было. Его мать и сёстры умерли четыре года назад. От лихорадки, в долговой яме за рекой, ещё до того, как его завербовали. — Улыбка Дасса была почти мягкой. — Его держали на крючке три года обещанием спасти тех, кого уже четыре года как нет. Дёшево и надёжно. Мёртвых ведь не надо кормить, а человек, спасающий мёртвых, работает усерднее всех. — Он развёл руками. — Так что «три женщины» в яме — это просто должницы, юноша. Расходный товар для убедительности. А семьи у вашего феррина нет. Я подумал, вам стоит это знать, прежде чем вы пойдёте умирать ради неё. Считайте это профессиональной любезностью.
И он ушёл — спокойно, неторопливо, оставив Кэлена стоять в дверях мастерской со свёртком в руках и с правдой, которая была хуже любой ловушки.
Брисс три года предавал, спасал и снова предавал — ради семьи, которой уже не было. Ради призраков. Ради обещания, которое те, кто его держал, не собирались выполнять, потому что выполнять было нечего.
А Кэлен только что построил весь свой план, всю свою кульминацию, на спасении людей из ямы.
Из ямы, в которой не было тех, кого он шёл спасать.
Зато теперь в ней был Брисс.
Кэлен медленно развернул свёрток.
Внутри лежал мизинец. Отрезанный аккуратно, чисто, недавно. Феррин. С песочной шерсткой на фаланге.
И записка, одна строка, выведенная уверенной рукой человека, привыкшего, чтобы ему подчинялись:
«Девятипалый стал десятипалым наоборот. Приходи, пока он не стал ещё короче. — К.В.»