Имя лорда Кассия Вэйла Кэлену не было знакомо. Но он знал, как себя вести, когда тебе называют имя так, будто оно должно тебя или впечатлить, или испугать.
Никак.
— Нет, — сказал он спокойно. — Не знакомо. Я полукровка с приграничья, господин Дасс. Мне знакомы имена сборщиков долгов и трактирщиков, которые наливают в долг. Лорды в этот список не входят.
Орен Дасс посмотрел на него с искренним, тёплым удовольствием — так смотрит ценитель, которому показали вещь даже лучше, чем обещали.
— Видите, вот за это, — сказал он, — я и люблю свою работу. Большинство на вашем месте сделало бы одно из двух. Либо испугалось бы — «лорд, ох, лорд, что я такого сделал». Либо обрадовалось бы — «лорд мной интересуется, моя жизнь налаживается». А вы — ничего. Вы просто положили имя на стол и ждёте, чем за него заплатят. — Он мягко улыбнулся. — Вы умеете торговаться, юноша. Это редкость в человеке, у которого, простите за прямоту, нет за душой ни медяка.
— У человека, у которого нет ни медяка, — сказал Кэлен, — умение торговаться — единственный товар. Приходится держать его в чистоте.
Сэйдра рядом с ним молчала, но Кэлен чувствовал, как она слушает каждое слово — не их, а под словами, как читают воду на предмет течения. И он понимал, почему она молчит. Она дала ему вести этот разговор. Это была проверка. Учитель смотрел, как ученик держит удар, который ученику пока не по росту.
— Позвольте, я сэкономлю нам обоим вечер, — сказал Дасс, и тон его стал деловым, по-прежнему мягким, но уже без узоров. — Я не работаю на лорда Вэйла напрямую. Я ни на кого не работаю «напрямую» — я свободный находчик, в этом вся ценность моего ремесла. Но лорд Вэйл — мой постоянный и самый щедрый заказчик, и у него стоит, скажем так, открытый ордер. На таланты определённого рода. — Он чуть наклонился. — На людей, которые делают то, чему другие учатся годами, — за дни. Или сразу.
Кэлен не позволил ничему отразиться на лице. Но внутри щёлкнуло холодно и резко.
«Он не знает про сегодняшнюю искру. Не может знать — мы были вдвоём в ложбине. Он знает про Брисса, про "сшил человека голыми руками". Но открытый ордер сформулирован так, что искра под него подходит идеально. Вэйл ищет не целителей. Не чудотворцев. Он ищет тех, кто учится неестественно быстро».
И следом — вторая мысль, холоднее первой, потому что она была не про Вэйла, а про него самого:
«А я именно такой».
— И что лорд Вэйл делает, — спросил Кэлен ровно, — с теми, кого ваш ордер находит?
Это был правильный вопрос. Он понял это по тому, как на долю мгновения улыбка Дасса дрогнула — не исчезла, а будто приостановилась, как приостанавливается хорошо смазанный механизм, наткнувшись на песчинку.
— Даёт им всё, — сказал Дасс. — Лучшие учителя Ассандрии. Лаборатории, перед которыми мастерская вашей спутницы — простите, мастер, я не хотел оскорбить — это горшок над костром. Деньги. Положение. Защиту. — Он перечислял, загибая ухоженные пальцы. — Вы понимаете, юноша, что за вами уже идут? Слухи бегут впереди вас. Их слышу не я один. И не все, кто их слышит, придут к вам с кружкой и любезным разговором. Лорд Вэйл предлагает вам стену. Высокую, дорогую стену, за которой вас никто не достанет.
Это было хорошо сказано. По-настоящему хорошо. Дасс назвал реальную угрозу — ту самую, о которой только вчера говорил Брисс, — и тут же предложил от неё спасение. Сначала показать волка, потом продать собаку. Кэлен сам пользовался этим приёмом в переговорах десятки раз, в другой жизни, и от этого приём не становился менее эффективным — только более узнаваемым.
— Вы не ответили, — сказал Кэлен. — Я спросил не что он даёт. Я спросил, что он с ними делает. Это разные вопросы, господин Дасс. Человек, который даёт всё, всегда даёт это за что-то.
Тишина между ними протянулась на один удар сердца дольше, чем следовало.
И в эту тишину — очень вовремя, слишком вовремя, чтобы это было случайностью, — вмешалась Сэйдра.
— Орен Дасс, — сказала она негромко. — Двенадцать лет назад ты нашёл девочку в Каменном Броде. Тоже «талант определённого рода». Тоже для щедрого заказчика. Её звали Лисса. Что с ней стало, Орен?
Кэлен не повернул головы, но всем существом почувствовал, как изменился воздух.
Дасс медленно перевёл взгляд на Сэйдру. И впервые за весь разговор посмотрел на неё по-настоящему — не как на «спутницу мальчика», а как на человека, которого, оказывается, недооценил.
— Сэйдра Вокс, — проговорил он тихо. — Я не узнал вас под капюшоном и без мантии Академии. Простите старику глаза. — Он не улыбался больше. — Я думал, вас… больше нет в этом ремесле.
— Меня в нём и нет, — сказала Сэйдра. — Я задала вопрос.
— Я нахожу таланты, мастер Вокс, — сказал Дасс, и голос его остался ровным, но из него ушла вся теплота, как уходит вода из песка, — я не отвечаю за то, что с ними делают потом. В этом, собственно, и состоит милосердие моего ремесла. Я закрываю за собой дверь и не слушаю, что за ней. — Он снова повернулся к Кэлену, и попытался вернуть улыбку, но та села на лицо уже не так ровно. — Не слушайте мастера Вокс, юноша. У неё были… разногласия с Академией и с домом Вэйла. Обиженный человек видит злой умысел даже там, где есть всего лишь деловое предложение.
— Возможно, — сказал Кэлен. — А возможно, обиженный человек просто помнит то, что вы стараетесь забыть. — Он встретил взгляд Дасса прямо. — Передайте лорду Вэйлу мою благодарность за интерес. И мой отказ.
— Юноша…
— Я не товар, господин Дасс, — сказал Кэлен, и в его ровном голосе впервые прорезалось что-то твёрдое, холодное, очень личное, идущее из той, другой жизни, где его уже однажды списали как вещь. — Меня уже один раз пытались учесть, оценить и закрыть за стеной. Мне не понравилось. Я очень хорошо запоминаю, когда мне что-то не нравится.
Орен Дасс смотрел на него долго.
А потом — Кэлен этого ждал и всё равно отметил мастерство исполнения — снова улыбнулся, легко и необидно, будто весь разговор был приятной светской беседой, и поклонился.
— Что ж, — сказал он. — Редкий товар и торгуется редко. Я уважаю отказ, юноша, — в моём ремесле тот, кто не умеет уважать отказ, долго не живёт. — Он уже повернулся уходить, но задержался, и в этой задержке Кэлен распознал главный удар, припасённый, как и положено, напоследок. — Только одно, на прощание, бесплатно, из уважения к мастеру Вокс. — Он понизил голос. — Я не единственный, кто услышал про вас. Я просто оказался ближе и вежливее всех. За мной идут другие. И открытый ордер лорда Вэйла — далеко не самый страшный из тех, что сейчас выписывают на «полукровку, что сшил человека голыми руками». Есть ордера, по которым таких, как вы, не находят. — Он надел перчатки, неторопливо, палец за пальцем. — Их гасят. Подумайте об этом ночью, юноша. Стена — это всё-таки стена. За ней, по крайней мере, не жгут.
И он ушёл — спокойно, неторопливо, и люди снова расступались перед ним, сами не замечая.
— Он сказал правду, — заметила Сэйдра, когда они поднялись в тесную комнатушку под крышей, которую сняли на ночь. — В самом конце. Про «гасят». Это была не угроза. Это было предупреждение. Дасс — мерзавец, но он мерзавец честный, в рамках своего ремесла. Он действительно тебя предупредил.
— Я знаю, — сказал Кэлен. Он сидел на краю узкого топчана и смотрел на свою забинтованную, обожжённую кисть. — Поэтому это и страшно. Угрозу можно не выполнить. Предупреждение — это просто чужое знание о том, что уже происходит.
Брисс, который весь разговор внизу простоял у стены, изображая случайного постояльца, и появился в комнате только теперь, привалился к двери и присвистнул.
— Лорд Кассий Вэйл, — сказал он, и в его голосе было что-то новое — уважение пополам с настороженностью. — Ты хоть понимаешь, кто это, парень? Я-то по трактам мотаюсь, я слышу. Вэйл — это не просто лорд. Это один из тех, на ком вся Ассандрия держится. Сенатор. Алхимические мануфактуры от гор до моря. Половина дешёвых зелий на любом рынке — его. И, говорят, — Брисс понизил голос, хотя в комнате были только свои, — половина тех, что подороже и потемнее, — тоже его, только об этом не говорят вслух.
— Откуда ты это знаешь, — спросил Кэлен. Не подозрительно — просто отметил, по привычке, что Брисс знает странно много для бродяги.
— Я ж тебе сказал, — Брисс пожал плечами, чуть слишком быстро. — Уши на дорогах. Бродяга, который не слушает, — мёртвый бродяга.
Кэлен кивнул, принимая ответ. Он отложил эту мелочь — то, как быстро ответил феррин, — в дальний угол памяти, не придав ей пока значения. Он отложит её туда ещё несколько раз в ближайшие месяцы, не складывая в картину, потому что Брисс будет единственным, кому он по-настоящему доверится, а человек плохо складывает в картину то, что не хочет видеть.
— Что меня беспокоит не он, — сказала Сэйдра, садясь напротив и понижая голос. — Точнее, не только он. Меня беспокоит, как быстро это происходит. — Она смотрела на Кэлена своими выцветшими, страшно внимательными глазами. — Ты сшил феррина шесть недель назад. Один раз. На одной грязной улочке одного грязного городка. И вот уже находчик уровня Орена Дасса сидит на тракте именно в тот вечер, когда мы по нему проходим, с именем Вэйла наготове. — Она покачала головой. — Слухи так не бегают, мальчик. Слухи ленивы. Они расползаются месяцами, обрастают чушью, теряют имена. А этот — побежал прямой стрелой, не теряя сути, и привёл Дасса точно к нам. Будто кто-то его… подгонял.
В тесной комнате под крышей стало очень тихо.
— Кто-то меня ищет целенаправленно, — сказал Кэлен медленно. — Не «услышал краем уха». Ищет.
— Я этого не сказала, — сказала Сэйдра.
— Вы это имели в виду.
— Я имела в виду, — сказала Сэйдра, и впервые Кэлен услышал в её ровном голосе не расчёт, а что-то похожее на страх, — что нам нужно в город быстрее, чем я думала. В толпе, в гильдии, под именем и лицензией ты будешь в большей безопасности, чем на открытой дороге, где тебя можно «погасить» без свидетелей. — Она встала. — Я надеялась дать тебе на дорогу полгода. Спокойно учить тебя ремеслу, пока ты крепнешь. — Она помолчала. — Похоже, у нас нет полугода. Спи. Выходим до рассвета.
Она задула искру в плошке — здешнюю, настоящую, не его, — и комната погрузилась в темноту.
Кэлен не спал.
Он лежал на жёстком топчане, слушал ровное дыхание Брисса у двери и неровное, чуткое — Сэйдры у окна, и думал. Раскладывал, как привык, прожитый день на шаги, на факты, на узлы.
Факт: его ищут. Не любопытные. Кто-то с ресурсом, способным гнать слухи прямой стрелой и держать на трактах находчиков. Имя на поверхности — Вэйл. Но Сэйдра права: всё происходит слишком быстро даже для Вэйла.
Факт: он учится неестественно быстро. «Искра с первого раза». Векрель не соврал и про тело — оно схватывало так, как не схватывает ни одно человеческое. И именно это — не целительство, не Завет — было тем флагом, который видели поверх любых стен. Тело-инструмент, выкованное богом, само себя выдавало каждым уроком.
Факт: те, кто учился так же быстро, плохо кончили. Сэйдра видела двоих. Дасс знал о девочке Лиссе. Сколько ещё? И почему все они «плохо кончили» — потому что их «погасили» охотники? Или потому, что с самим этим даром — учиться неестественно быстро — что-то не так на более глубоком уровне?
И вот тут, в темноте, лёжа без сна, Кэлен впервые задал себе вопрос, который потом будет возвращаться к нему все долгие тома его новой жизни, и от которого холодело даже у него, привыкшего к холоду:
«А что, если я не первый?»
Векрель сказал: «Там не было никого подобного тебе. Никогда. Ни одного». Но Векрель — он уже понял это твёрдо — лгал умением опытного лжеца: не словами, а тем, что недоговаривал. «Никого подобного тебе» — это могло значить «никого, пришедшего из другого мира». Но «учиться неестественно быстро», «делать за дни то, на что уходят годы», «таланты определённого рода, на которые у Вэйла открытый ордер»…
Что, если были другие? Не из его мира — из этого. Люди, которых тоже кто-то «выковал» под слишком быстрое обучение. Которые тоже вспыхивали ярко. И которых всех, всех до единого, «погасили» — или они погасли сами.
И что, если открытый ордер Вэйла — это не поиск слуг.
Это сбор.
Кэлен лежал в темноте и чувствовал, как все нити сегодняшнего дня сходятся в один тугой, холодный узел, который он пока не мог распутать, но уже мог взвесить в руке. И этот узел был тяжелее, чем «лорд хочет нанять талантливого алхимика». Гораздо тяжелее.
— Не спишь, — тихо сказала Сэйдра от окна. Не вопрос.
— Нет, — сказал Кэлен.
— Думаешь, что ты не первый, — сказала она.
Кэлен повернул голову в темноте. Он не видел её лица — только силуэт на фоне чуть более светлого окна.
— Откуда вы…
— Потому что я думаю об этом уже двенадцать лет, — сказала Сэйдра Вокс очень тихо, и в её голосе было столько старой, выношенной, окаменевшей боли, что Кэлен впервые с момента их встречи не нашёл, что ответить. — С тех пор как девочка по имени Лисса научилась тому, на что у меня ушла жизнь, — за одну зиму. И с тех пор как её не стало. — Силуэт у окна не двигался. — Спи, Кэлен. Завтра в город. Там я начну отвечать на твои вопросы. На некоторые. Те, на которые знаю ответ.
Она помолчала.
— А на остальные тебе ответит человек, к которому я тебя веду. Если он ещё жив. Если он ещё в своём уме. И если он согласится говорить с тем, на чьём запястье растёт Завет.
И на этом, в темноте тесной комнаты под крышей путевого двора, не объяснив ни кто этот человек, ни почему он может быть не в своём уме, Сэйдра Вокс отвернулась к окну и больше за всю ночь не сказала ни слова.
А Кэлен Орр лежал, глядя в чёрный потолок, и впервые с тех пор, как умер на холодном бетоне другого мира, чувствовал не одиночество и не страх.
Он чувствовал азарт.
Потому что игра, в которую его не звали, наконец-то обретала очертания. У неё появлялись фигуры. Правила. Ставки.
А Кэлен Орр — что бы там ни думал о нём Векрель, что бы ни планировал Вэйл, кто бы ни выписывал ордера на его жизнь, — был, в обеих своих жизнях, очень, очень хорош в играх, где сначала не показывают правил.
Оставалось только дожить до того, чтобы их узнать.