Сыпучий сланец под ногами шуршал и оползал вниз при каждом шаге, увлекая за собой мелкие острые камни.
На открытом хребте ветер дул ровно и зло, бросая в лицо сухую снежную крупу, которая не таяла, а сразу забивалась в складки одежды. Каэль поднимался, наваливаясь плечом на склон, чтобы не маячить на фоне белёсого неба. Здоровая рука огрубела от холода, пальцы саднили от постоянных зацепов за острые каменные сколы, а в правом боку под курткой монотонно, глухо дёргало, отдаваясь в шею при каждом резком выдохе.
Рейн держался ниже карниза, время от времени останавливаясь и прижимаясь ухом к мокрой гранитной стенке.
Тропа оборвалась у старого завала, где склон горы рассекала глубокая горизонтальная трещина — вход в брошенную выработку. Когда‑то здесь брали свинцовую руду, но дело не пошло, и от затеи остались лишь полузатопленная штольня да груды отвалов, давно заросшие серым лишайником.
Следопыт подтолкнул Каэля к чёрному зеву лаза:
— Лезь под свод. По верхам ветер крутит, собаки на открытом месте нас снизу быстрее причуют.
Внутри пахло стоялой замёрзшей водой, прелой древесиной и мокрым железом.
Они прошли шагов двадцать вглубь, пока свет с перевала не превратился в тусклое пятно позади. Здесь было тихо, ветер выл где‑то далеко в трещинах над головой, а с низкого потолка мерно и тяжело капала ледяная вода.
Каэль без сил сполз спиной по шершавой стене, вытянув гудящие ноги. Дыхание со свистом вырывалось из груди, оседая инеем на вороте куртки.
Рейн присел рядом, стянул с рук мокрые кожаные рукавицы и достал из кармана огниво. Кремень высек сноп рыжих искр, сухая берёзовая щепка занялась крошечным, дрожащим огоньком, осветив низкий серый свод, покрытый соляными потёками.
— Дальше обвал, — негромко сказал Рейн, вглядываясь в темноту туннеля. — Вода стоит по колено. Посидим здесь, пока не стемнеет. На мокром камне след держится плохо, если повезёт — загонщики проскочат мимо по нижнему распадку.
Каэль потёр лоб здоровой рукой, пытаясь унять мутную пульсацию в висках.
Его взгляд скользнул по стене штольни и замер.
Порода вокруг них не была вырублена кайлом. Камень на высоте человеческого роста выглядел странно: гранитные пласты словно размякли, потекли, как нагретый воск, и застыли уродливыми чёрными наплывами. В этих оплывших бороздах не было сажи от факелов, но от них исходил едва уловимый, знакомый запах горелой меди — точно такой же, какой шёл от перевязанного предплечья Каэля.
Чуть дальше, в полуметре от пола, из монолитного камня торчал обломок железного бура.
Каэль подобрался ближе на коленях, разглядывая металл. Бур не вбивали молотом: толстый гранёный прут вошёл в твёрдую скалу на добрых два локтя, без трещин и сколов вокруг, словно железо погрузили в мягкую болотную жижу, а камень потом сомкнулся обратно.
— Странная кладка, — глухо произнёс Каэль, касаясь пальцами застывшего гранитного наплыва.
Рейн даже не повернул головы, разминая затёкшие на морозе пальцы:
— Это не кладка. Руками здесь никто не строил.
— А что это?
— Следы, — Рейн задул щепку, экономя растопку, и штольня снова погрузилась в серый полумрак, где тлел лишь уголёк его трубки. — Пятьдесят лет назад сюда загоняли одного из долины. Он три дня сидел в этой штольне, пока сотня храмовых стрелков караулила выход. Когда они всё‑таки полезли внутрь, свод рухнул им на головы, а парень ушёл через трещину в хребте.
Каэль замер, держа руку на холодном камне:
— Он тоже… был с меткой?
— С ней, родимой, — Рейн выпустил тонкую струю горького дыма к потолку. — Сапожником был в предгорьях. Тихий мужик, мухи не обидел за всю жизнь. А когда рука почернела, за ним целую роту егерей пустили, будто он чумной крысой стал. Он здесь от них отбивался тем, что под руку подвернулось.
Каэль медленно опустил глаза. Под его сапогом в дорожной пыли блеснул кусок расслоившегося от сырости рудничного зубила. Ржавчина съела металл почти наполовину, он крошился в пальцах, как сухая глина.
— Значит, это не случайность, — тихо сказал Каэль. — Не то, что жрецы перепутали имя на церемонии.
— Жрецы ничего не путают, потому что они ничего не решают, — отозвался Рейн сквозь зубы. — Этот закон работает сам по себе. Он берёт тех, в ком есть стержень. Тех, кто привык упираться, когда тяжело. Пахарей, плотников, кузнецов. Людей с тяжёлыми руками, которые умеют терпеть. Был бы ты городским писарем — подох бы ещё на площади, когда вены лопнули. А ты живой. И сапожник тот живой был, пока в него арбалетный залп в упор не всадили.
Каэль ничего не ответил.
Он бессознательно сжал в больной правой руке найденный обломок зубила. Ржавые чешуйки впились в огрубевшую кожу ладони.
Вдруг глубоко под повязкой, прямо в кости, что‑то шевельнулось. Это не было вспышкой боли — скорее глухой, сосущий холод, словно кровь в жилах на мгновение обратилась в лёд. Чёрные рубцы на руке натянулись, и воздух вокруг кулака едва заметно дрогнул, подернувшись мутной стеклянной рябью.
Каэль испуганно разжал пальцы, но обломок не упал.
Ржавчина на металле не исчезла, но её цвет изменился, став матово‑серым. Старое, источенное сыростью железо уплотнилось за долю секунды, хлопья окалины спеклись в монолит, а тупое, сбитое остриё приобрело бритвенную, неестественную грань. Предмет остался ржавым на вид, но Каэль кожей почувствовал его изменившуюся тяжесть: эта железка больше не ломалась от удара, её природа стала другой.
В тот же миг в затылок ударил короткий, колющий спазм.
В голове словно оборвалась тонкая нить. Каэль схватился здоровой рукой за висок, зажмурившись от внезапной дурноты. Он попытался удержать в мыслях простую вещь — вспомнить лицо помощника мельника, с которым они на прошлой неделе таскали мешки на ярмарке. Имя вертелось на языке, он помнил цвет его куртки, помнил кривую телегу у ворот… но само лицо исчезло, смытое серой мутью, оставив вместо себя лишь пустое, мёртвое пятно.
Каэль судорожно сглотнул, чувствуя, как по шее ползёт холодная испарина.
— Ты чего застыл? — голос Рейна прозвучал неожиданно резко.
Следопыт уже стоял у выхода, прижавшись спиной к каменной щеке лаза. Его лук был снят с плеча, пальцы лежали на наложенной стреле.
Каэль выронил зубило. Металл ударился о гранит с чистым, звенящим звуком закалённого клинка, совсем не похожим на стук ржавого лома.
— Ничего, — сипло выдавил Каэль, поднимаясь на непослушных ногах. Во рту снова появился горький привкус железа.
— Тогда тихо, — шепнул Рейн, глядя наружу. — Подошли.
С перевала, перекрывая глухой шум ветра, донёсся влажный хруст щебня под подкованными сапогами.
Затем снизу, из промоины, послышалось хриплое, утробное повизгивание: церковные загонщики вели свору на коротких сворках, и собаки, крутя мордами по мокрому сланцу, уже чуяли след смолы и палёной плоти.