— Молодой господин, а вы знали? Раньше одержимые мужчины пользовались немалой популярностью, но говорят, в современных любовных романах их почти не встретишь — читательницы считают такое омерзительным.
— С чего вдруг такие мысли?
— Да потому что сейчас вы ведёте себя точь-в-точь как они. Лично заявиться к художнице, отвергшей вашу помощь, — это просто вершина одержимости.
— ...Неприятный осадок остаётся, если терпишь неудачу с самого первого почина.
— Вы же ничего не продаёте, какой ещё почин? К тому же вы скрыли личность и наложили маскировку.
— И как только язык поворачивается говорить такое собственному господину?
— Задело за живое, и теперь вы пытаетесь заткнуть мне рот авторитетом господина? Поистине прискорбное зрелище.
Пропуская мимо ушей бесконечное ворчание Клэр, я лишь прибавил шагу. Всё-таки это была простейшая магия иллюзии, и действовала она недолго.
Пусть даже я и был обычным бездельником, сидевшим на шее у семьи, но всё же оставался вторым сыном правителя этих земель. Выйди я на улицу как есть, меня бы сразу узнали, так что иного выбора попросту не оставалось. А если бы я замаскировался сам, но повёл за собой личного телохранителя, то раскрыл бы себя с потрохами, поэтому пришлось наложить морок и на Клэр.
К тому же она без умолку твердила про одержимость, хотя никакой одержимостью здесь и не пахло.
«Даже если кто-то и должен сходить с ума, то творец по меценату, а не наоборот! Разве так бывает?»
Я всего лишь хотел во всём убедиться. Получить отказ на первом же шаге — значит обречь себя на постоянное чувство досады в будущем. Если перед каждой попыткой поддержать кого-то придётся трястись от страха быть отвергнутым, всё веселье пойдёт коту под хвост.
Как минимум мне захотелось лично взглянуть на этого человека. Да и потом, вполне возможно, что от покровительства отказались лишь потому, что Клэр наговорила лишнего.
— Молодой господин, я искренне надеюсь, вы не думаете, будто художница отказалась от щедрого предложения по моей вине?
— ...Разумеется, нет. Ты ведь мой личный телохранитель. Кому мне ещё верить, если не тебе?
До чего же она всё-таки проницательна.
Впрочем, дело было не только в интуиции: мечница уровня Клэр могла без труда определить ложь по одному лишь дыханию, микросокращениям мышц, пульсу или температуре тела. В детстве я этого не понимал и попадался раз за разом.
Зато благодаря её проверкам я наловчился сохранять идеальное каменное лицо при вранье. Повзрослев, я даже сумел добиться неплохого процента побед, играя с ней в карты.
В любом случае, проигнорировав подозрительный взгляд Клэр, сверливший мне затылок, я направился к оживлённой части города.
— Ты говорила, это где-то поблизости?
— Да, мой помешанный на безвестных нищих художниках молодой господин.
— Ну а вдруг человек испугался внезапного предложения от знатного рода и потому отказал? Если предстать зажиточным простолюдином, есть шанс, что помощь примут.
— Вот оно... как?
— ...Наверное.
За столь «душевной» беседой мы незаметно дошли до центральных улиц.
Город, которым правил наш род, считался одним из крупнейших на всём востоке империи и к тому же являлся портовым. Разумеется, хоть эту часть и называли просто главной улицей, её масштабы поражали воображение. Путешественники со всех концов света, прибывшие на кораблях купцы, бесконечные лавки, гильдии, постоялые дворы — жизнь здесь била ключом.
Кроме того, то и дело на глаза попадались бродячие артисты.
— Гляди-ка, он засовывает в рот пылающий клинок! Как он это делает?
— Просто укрепляет тело маной.
— ...То есть это не трюк, он взаправду его глотает? Просто защищает пищевод, чтобы не обжечься?
— Именно так.
— Всё очарование фокуса испортила...
Жонглёры, силачи, музыканты — разнообразные комедианты вовсю развлекали толпу, создавая праздничную атмосферу. Разумеется, столичные аристократы покровительствовали вовсе не им, а «утончённым» живописцам, скульпторам и композиторам, но мне казалось, что настоящими творцами были как раз эти бродяги.
«В конце концов, не только изысканные полотна, статуи да симфонии заслуживают звания искусства».
Раз уж всё так обернулось, я начал подумывать, не поискать ли другого начинающего творца, способного выдать яркую и искреннюю реакцию, как вдруг Клэр огляделась по сторонам, указала в переулок и повлекла меня за собой.
— Молодой господин, нам нужно свернуть туда.
— Да?.. Погоди-ка, серьёзно, туда?
— Возникли какие-то проблемы?
— По-моему, их там предостаточно.
Где кипит роскошная жизнь, там неизбежно зарождаются и трущобы. Клэр указала прямо на вход в тёмную, неприметную подворотню.
Несмотря на разгар дня, из-за тесно стоящих домов и натянутых между крышами бельевых верёвок солнечные лучи почти не пробивались вниз. Естественно, прохожие на широкой мостовой даже не смотрели в ту сторону. Главные проспекты регулярно патрулировали рыцари нашего рода, а вот в эти закоулки из-за царившей там грязи и запутанности стража почти не заглядывала, если только не проводилась масштабная облава.
— И всё же с безопасностью здесь на удивление сносно, — заметила Клэр. — Людей убивают редко.
— Ты сейчас фактически сказала, что здесь происходит вообще всё, кроме убийств, я правильно тебя понял?
— ...В любом случае, нам туда.
«Художник, обитающий в клоаке, значит...»
Впрочем, если перед словом «творец» стоит приписка «нищий», удивляться нечему. Если всё равно сидишь взаперти в мастерской и пишешь картины с утра до ночи, нет никакого смысла переплачивать за аренду в центре.
Да и потом, в случае опасности отдуваться всё равно придётся телохранителю. От этой мысли на душе сразу полегчало.
— Пойдём.
— Слушаюсь, молодой господин.
Стоило сделать шаг в переулок, как шумная суета торговой улицы словно растворилась без следа. Должно быть, глухие стены высоких зданий задерживали звуки, поэтому городской гул доносился сюда лишь неясным шепотом.
Тихо, сыро и мрачно.
Оглядевшись, я решил держаться прямо за спиной Клэр: если отбиться от неё и заблудиться в одиночку, проблем не оберёшься.
Изредка нам попадались местные жители, но они, настороженно покосившись на незнакомцев, торопливо захлопывали перед нами двери либо молча проходили мимо. Похоже, Клэр не соврала: обстановка здесь была не настолько дикой, чтобы на прохожих сразу бросались с ножом.
Сколько мы так петляли? Наконец спутница замерла перед небольшой вывеской.
— Пришли.
— ...«Мастерская живописи Рин»? Ого, здесь даже вполне приличная табличка имеется.
— Потому-то я и смогла её отыскать.
— Отлично.
*Скри-и-ип.*
— Есть кто живой? — окликнул я, толкнув ветхую, рассохшуюся дверь.
Внутри неожиданно горело несколько газовых рожков, разгоняя полумрак мягким и тёплым светом. В помещении царил относительный порядок, а всё свободное пространство занимали полотна. Для такой трущобы студия выглядела чересчур опрятно, и у меня даже закрались сомнения: неужели её хозяйка действительно бедствует?
Однако сомнения быстро рассеялись.
«Это же...»
Большинство деревянных мольбертов рассохлись и подгнили — верный признак того, что их сколотили из самого дешёвого бросового дерева. Да и прибранная на первый взгляд комната при внимательном рассмотрении выдавала нужду: трещины на стенах стыдливо прикрывали потертые шторы, а ножки сломанных стульев держались на кое-как вбитых кривых гвоздях.
Здесь изо всех сил пытались поддерживать мастерскую в приличном виде, но из-за острой нехватки денег всё латалось временными заплатками.
Это было прямо-таки...
«Идеально!»
Хрестоматийный пример безвестного голодающего творца! При одной мысли о том, как после моих щедрых вливаний здесь сделают капитальный ремонт, а мне пришлют полное слёз благодарственное письмо с бурной и искренней реакцией, настроение взлетело до небес.
Но почему же эта художница отвергла покровительство, если бедствовала настолько, что пользовалась гнилыми подставками — рабочим инструментом первой необходимости?
— Эй, хозяева?
— ...Кто там?
— Шёл мимо, приметил вывеску и заглянул. Это ведь мастерская, верно?
С этой мыслью я повысил голос, и в глубине студии кто-то зашевелился. Сначала силуэт было трудно разобрать, но стоило фигуре шагнуть ближе к выходу, как газовые лампы озарили её очертания.
— Мастерская? Ну да, она самая.
Передо мной стояла девушка, причём удивительно хорошенькая. Вот только, если не считать природной красоты, выглядела она как стереотипный безумный гений. Серебристые волосы, давно не знавшие расчёски, сбились в сосульки и были небрежно связаны на затылке; лицо и рабочий балахон пестрели пятнами всевозможных красок. Вдобавок под глазами залегли глубокие тени от хронического недосыпа.
Оставаться привлекательной при столь запущенном виде — само по себе редкий талант. Я-то по умолчанию думал, что художник — мужчина, но, если вспомнить, Клэр ни словом не обмолвилась о её поле. Так вот почему эта вредина твердила про одержимого воздыхателя!
Сам того не желая, я примерил на себя роль дворянина, преследующего юную прелестницу, но сейчас на мне лежала маскировка, так что переживать было не о чем. Слегка прокашлявшись, я заговорил:
— Значит, вас зовут госпожа Рин?
— Раз над дверью написано «Мастерская живописи Рин», то логично предположить, что да?
Хм, по язвительности они с Клэр явно одного поля ягоды.
Я украдкой глянул на телохранительницу — та почему-то стояла с крайне недовольной миной. Вздохнув, я вернулся к художнице:
— Раз уж мы здесь по воле случая, хотелось бы приобрести какую-нибудь картину. Не покажете ваши работы?
Сразу заводить речь о покровительстве я не стал. Честно говоря, если бы ко мне ни с того ни с сего заявился незнакомец со словами «я хочу тебя спонсировать», я бы и сам заподозрил неладное.
«Тогда почему тебя так задел вчерашний отказ?» — спросите вы. Да потому что вчера я предложил деньги не абы от кого, а от имени своего знатного рода и лично от своего лица! Разница такая же, как между мутным типом, сующим инвестиции стартапу, и официальным предложением от гигантской корпорации. Если только эта Рин не испытывала лютой личной неприязни к нашей семье, отвергать подобный шанс было верхом безумия.
Чтобы докопаться до истины, нужно было сначала разговорить её. Так что я предложил купить полотно, чтобы завязать неспешную беседу...
— Не продаётся.
— Понят... Что?
— Я отдаю свои работы только тем, кто по-настоящему любит живопись, — отрезала девушка. — А тебе на искусство плевать, ты здесь совсем не ради картин.
— Постойте, с чего вы...
— Я всё вижу по твоим глазам. Мне нужно работать, так что уходи.
Рин холодно развернулась и зашагала обратно вглубь мастерской, давая понять, что разговор окончен. От такой ледяной категоричности я опешил и даже не успел её окликнуть.
Когда меня в два счёта выставили за дверь, из-за спины донёсся тяжёлый вздох Клэр:
— Молодой господин, реакция в точности такая же, как вчера. Похоже, здесь ловить нечего, пойдёмте назад. Мало ли на свете нищих творцов, помимо этой нахалки?
— Оно-то так, но...
Неужели она из тех упёртых ремесленников, для которых принципы превыше сытого желудка? Если так, то её отказ от спонсорства вполне объясним. Судя по обстановке, бедствовала она отчаянно, но раз умудрялась хранить верность идеалам даже в такой нищете, одними уговорами её не пронять. Конечно, назови это хоть благородными принципами, большинство людей сочло бы это обычным ослиным упрямством.
«Но как она вообще меня раскусила? Неужели маг?»
Мысль мелькнула и тут же угасла: я мысленно покачал головой. Маги были штучным товаром, никто из них не стал бы марать пальцы краской в подворотне. Да даже будь она чародейкой, денег бы у неё куры не клевали — магическое ремесло приносит баснословные барыши при минимальных усилиях.
«Может, и правда плюнуть да озолотить первого попавшегося бродягу?» — подумал я, но в этот момент Клэр, всё ещё с брезгливым видом осматривавшая студию, вдруг тихо усмехнулась:
— Поглядите-ка сюда, молодой господин. Похоже, мастерство этой девицы и близко не дотягивает до её непомерного гонора.
— Ты о чём?
— Об этой картине.
Клэр указала на холст, на котором друг напротив друга стояли двое людей. Сама работа казалась на удивление живой и экспрессивной, но я прекрасно понял причину насмешки мечницы.
— Кистью она, положим, владеет, но о пропорциях человеческого тела не имеет ни малейшего понятия. Взгляните: соотношение длины рук и ног совершенно нарушено.
— ...Есть такое.
— Да и ножки у стола кривые до нелепости. Прежде чем искать истинных ценителей, стоило бы сначала освоить азы рисунка. Она явно не заслуживает того, чтобы молодой господин тратил на неё своё драгоценное врем...
— Ну, я бы поспорил. Пишет она потрясающе.
— Что?
— Эту картину создавали вовсе не для того, чтобы вешать на уровне глаз.
— О чём вы говорите?
Клэр уставилась на меня так, будто я нёс полнейшую ахинею. Я же подошёл, взялся за деревянный мольберт и поднял его целиком. Касаться пальцами сырого холста было бы бестактностью, а вот поднять подставку вполне допустимо.
Вытянув руки, я поднял мольберт высоко над головой, отчего полотно взмыло под самый потолок.
— Ну как?
— Это же...
— На неё нельзя смотреть в упор. Уж не знаю по какой причине, но заказчик попросил написать картину, которая будет висеть почти под сводами зала, и вот результат.
— ...Снизу пропорции тел и ножки стола выглядят безупречно.
— Именно. Полотно оживает, только если смотреть на него снизу вверх.
Художница намеренно заложила искажение перспективы, чтобы снизу картина казалась идеальной, сознательно пожертвовав её видом в фас. И ведь совершенно очевидно, что Рин писала её, держа холст прямо перед собой, — именно это и выдавало её виртуозное мастерство.
Умение на глаз рассчитать угол обзора и высоту подвеса, заранее выстроив сложнейшую оптическую иллюзию... Она имела полное право на ту гордость и творческое упрямство, что продемонстрировала минуту назад.
«Но почему живописец такого уровня прозябает в нищете?»
Это оставалось единственной загадкой, но у каждого свои тайны. Осторожно опустив мольберт на пол, я направился к выходу.
— Пойдём. Нас недвусмысленно выставили, задерживаться дольше невежливо...
— Стой! Ты!
— ...Госпожа Рин?
— Нам нужно... поговорить.
Ошеломлённая Рин выбежала из глубины мастерской и обеими руками вцепилась мне в воротник.
От её недавней ледяной надменности не осталось и следа.