— Прости за недавнее. В последнее время сюда наведывалось немало тех, кого интересуют вовсе не картины.
— Всё в порядке. Но говоря о них... кого вы имели в виду?
— Какой-то тип, заявлявший, будто он второй сын правящего этим городом лорда, прислал своего прихвостня с предложением стать моим покровителем. Вот я сразу и отказала.
— ...Могу я поинтересоваться причиной вашего отказа?
— Если бы он действительно решил поддержать меня, взглянув на мои работы, то пришёл бы сам, а не присылал слугу. К тому же тому прихвостню явно было плевать на живопись. Прямо как той девице позади тебя.
— Ничего не слышу.
— Ты глухая? Какая жалость.
— Уж получше тебя: сама твердила, что ни за что не продашь картины тем, кто не ценит искусство, а теперь вцепилась в молодого господина.
— ............
— .........
«Если я сейчас скажу: „Два сапога пара, вот и бесите друг друга“, лучше ведь не станет?»
— Два сапога пара, вот и бесите друг друга.
— Молодой господин?
— Что ты сейчас сказал?
«Ах, не сдержался».
Но какая разница? Я хозяин Клэр и в то же время гость этой мастерской. Иными словами, абсолютный хозяин положения.
— Так или иначе, почему вы вдруг меня остановили? Я ведь как раз собирался уйти, вняв словам госпожи Рин.
— ...Та картина.
— А, если дело в том, что я прикоснулся к мольберту...
— Как ты понял мой замысел?
— Да просто бросилось в глаза.
— Просто... бросилось?
— На остальных картинах в мастерской пропорции человеческого тела и предметов выверены безупречно, и лишь на той казались неестественными. Однако краска на полотне высохла не до конца, так что счесть её неудачной работой или юношеским наброском нельзя. Следовательно, её закончили совсем недавно, и она уж точно не была плодом былой неопытности.
— И всё?
— Ну, если продолжать, в отличие от остальных мольбертов, выглядевших довольно ветхими, эта картина оказалась единственной, стоявшей на абсолютно новом и добротном. Подобная работа просто не могла быть провалом, так что я предположил наличие правильного угла обзора и всего лишь отыскал его.
— Тогда как насчёт этой?
Выслушав моё объяснение, Рин немного подумала, а затем показала другое полотно. На нём молодой мужчина с клинком в руке яростно раздирал собственную картину на куски.
Вместо банальных «хорошо нарисовано», «великолепно» или «полно жизни» я произнёс:
— Это ведь иллюстрация к роману «Печаль Мартего»?
— Ты знаешь эту книгу?
— Сцена, где главный герой, молодой живописец, будучи не в силах превзойти былую работу, в порыве отчаяния решает уничтожить прошлое и рвёт полотно в клочья. Передача чувств была столь потрясающей, что эпизод намертво врезался в память.
— Если ты действительно читал её, то мне больше нечего...
— Вот только почему клинок в руке мужчины — стилет, а не абордажная сабля? Если память мне не изменяет, по сюжету герой служил на флоте и пользовался именно саблей.
— ...Ты и впрямь читал.
— Естественно, я перечитывал её не единожды.
Точнее, пока хозяин книжной лавки тянул с новинками, мне поневоле пришлось зачитать этот роман до дыр. Впрочем, по сравнению с прочей классикой накал страстей там был выдающимся, так что читать было довольно увлекательно.
— Как ты и сказал, в книге герой орудовал саблей, но на его месте я выбрала бы стилет.
— Почему же?
— Потому что именно такими были его чувства, когда он уничтожал собственное творение. Тонкими, длинными и невыносимо острыми — словно лезвие стилета. Должно быть, он чувствовал, будто вонзает клинок прямо в собственное сердце. И всё же иного выхода у него не оставалось. Ведь единственная картина, случайно написанная им в пору юношеской неопытности, ценилась куда выше всех последующих полотен, на которые ушли тонны сил и времени. Наверное, ему казалось, будто весь его труд пошёл прахом.
«Стоило заговорить о живописи, как её прямо прорвало. Вот она какая».
— Вы очень глубоко погружаетесь в книги.
— Должно быть, потому что я сама художница, вот и прониклась. А ты, как погляжу, тоже питаешь слабость к чтению? В отличие от твоей внешности, манеры у тебя вполне благородные.
— Неужели я произвожу такое впечатление?
— Ну, положа руку на сердце... разве нет?
«Неужели дело во внешности, которую я изменил с помощью магии маскировки? Светлые волосы в этом мире встречаются повсеместно, да и город приморский, поэтому загорелых моряков тут пруд пруди — вот я и выбрал смуглый облик».
Как бы то ни было, проявленный интерес Рин играл мне на руку.
— Хотя мне по-прежнему кажется, будто картины тебя совершенно не заботят, похоже, это лишь моё заблуждение. Прости ещё раз.
— Давно хотел спросить: это у вас такое профессиональное чутьё? Не слишком приятно, когда о тебе судят столь превратно.
— Секрет ремесла. Если задела — ещё раз приношу извинения.
На самом деле я просто поразился тому, насколько точно она попала в яблочко, но раз уж Рин сама посчитала свою догадку ошибкой, незачем было её разубеждать.
Уж не потому ли, что она художница, она так слепо доверяет собственному взгляду? Но как ни крути, слышать при первой же встрече упрёки в равнодушии к искусству действительно было досадно.
— Ты ведь хотел приобрести картину? В знак извинений я сделаю небольшую скидку.
— Премного благодарен, госпожа Рин.
При столь выдающемся мастерстве Рин покупка одной картины определённо не будет напрасной тратой.
Вот только моей истинной целью, как Рин верно подметила, была отнюдь не живопись.
— Эм, возможно, это прозвучит бестактно, но... у вас нет трудностей с содержанием мастерской?
— ...Если понимаешь, что это бестактно, зачем тогда спрашиваешь?
— Дело в том, что я прибыл сюда на корабле и ума не приложу, когда в следующий раз окажусь в этом городе. Мне бы хотелось купить ваши работы и в будущем, госпожа Рин, но...
— Сомневаешься, доживёт ли моя мастерская до тех пор? Грубовато, но твои опасения вполне понятны. Особенно учитывая, что это беспокойство понимающего покупателя, коих я не встречала уже очень давно.
Лицо Рин слегка помрачнело, и она отвела взгляд к незаконченной картине. Полотно ещё не было завершено, но уже поражало своей красотой.
Какая-то работа у неё водилась, но заработка, по всей видимости, едва хватало на пропитание, не говоря уже о покупке новых художественных принадлежностей. Иначе мастерица с подобным талантом ни за что не пользовалась бы столь убогими материалами.
— И всё же... я как-нибудь продержусь. Если ты сегодня купишь картину, я смогу продержаться ещё дольше.
Обычно принято считать, что картины художников стоят баснословных денег. Это справедливо, но применимо исключительно к признанным мастерам.
Работы же безвестных творцов, сколько бы сил в них ни было вложено, сплошь и рядом уходят за гроши. Безымянный живописец попросту не сможет продать полотно задорого, а насущные вопросы выживания не ждут.
И картины Рин не были исключением.
— За эту картину я прошу вот столько.
— Неужели всего столько?
— ...Та девица назвала тебя молодым господином, так что я сочла тебя отпрыском богатой гильдии торговцев и назвала цену повыше. Если накладно, я могу сбавить.
Дело было не в дороговизне, а в том, насколько это было дёшево. Порой отец рассказывал мне о картинах, висящих в его кабинете, и суммы приводили меня в шок; на мой взгляд, между творениями тех знаменитых мастеров и работами Рин не было особой разницы, однако цены отличались как небо и земля.
Пожалуй, даже если сложить стоимость всех полотен в этой мастерской, не наберётся и трети цены одной отцовской картины. В памяти невольно всплыли его слова:
— Я покупал не картину. Я покупал имя художника, который её написал.
И действительно: стоило вассалам или правителям соседних земель ступить в отцовский кабинет, как они тут же принимались осыпать его похвалами, едва услышав имя знаменитого творца. Это служило демонстрацией отцовского богатства, ведь он обладал столь прославленным и дорогим полотном, нежели искренней оценкой живописи.
Я не считал такой подход предосудительным, однако отец никогда бы не купил картину Рин, сколь бы гениальна она ни была. Ведь он приобретал не полотна, а громкие имена.
— Госпожа Рин.
— Что такое? Если всё ещё дорого, я могу уступить ещё...
— Не желаете ли вы принять моё покровительство?
— .........
С моей стороны эти слова были наполовину искренними, наполовину продиктованными жалостью.
Однако стоило прозвучать слову «покровительство», как заметно смягчившееся лицо Рин тут же перекосило от гнева.
— Покровительство... значит, покровительство. В конце концов, ты ничем от них не отличаешься.
— Госпожа Рин?
— Разве нельзя просто купить мою картину?! Что тот сопляк, второй сын, что ты — почему вы оба вечно предлагаете подачки, словно нищенке?! Я что, кажусь настолько жалкой?!
— Госпожа Рин...
— Если тебе правда меня жаль, купи картину! Заплати честную цену за плод моих непосильных трудов!
— Нет, я просто...
— ...Вон.
— Госпожа Рин.
— Убирайся немедленно!
— ...Я зайду в другой раз.
— Больше не смей сюда приходить!
*Хлоп!*
◇ ◇ ◇
Вскоре после того, как загорелый блондин, которого девица звала молодым господином, и его грубая спутница покинули мастерскую, Рин молча встала перед полотном, над которым работала.
— Покровительство...
Какое прекрасное слово. То самое, о котором голодные и нищие творцы мечтают больше всего на свете.
Но для Рин оно не вызывало ничего, кроме глухого раздражения.
Ведь в конечном счёте им нравились вовсе не «картины» Рин.
Такова реальность. Ради успеха приходится мириться со всем. Нужно лишь немного потерпеть.
Наслушавшись бесконечных поучений, прикрытых «добрыми советами», Рин выбрала именно этот путь.
Пускай она больше не могла без оглядки тратить первоклассные краски и творить в просторной, тихой мастерской, как когда-то в прошлом...
«Но сейчас мне всё равно лучше, чем тогда».
Так думала Рин. Вернее, была обязана так думать.
Ведь признай она, что эта нищета невыносима и что ей хочется вернуться назад, её убеждения рассыплются в прах в ту же секунду.
Тогда всё, ради чего она сбежала из дома, обернётся роковой ошибкой. И ей придётся возвращаться в то ненавистное гнездо с растоптанной, разорванной в клочья гордостью.
— Фу-ух...
Словно пытаясь вытравить лишние мысли, Рин с неистовством погрузилась в работу, а затем перевела дух. Бесцельно меряя шагами мастерскую, она внезапно наткнулась взглядом на картину, которую совсем недавно похвалил загорелый блондин.
Полотно, над которым она усердно трудилась по заказу некоего дворянина, мнившего себя ценителем прекрасного, но отвергнутое лишь потому, что при взгляде прямо выглядело странно.
Она потратила целый месяц упорного труда на эту единственную работу, но не получила в ответ ничего.
И то, чего не сумел разглядеть знатный мнимый знаток, этот загорелый незнакомец раскусил с одного взгляда. Точно так же он понял и картину по мотивам сцены из «Печали Мартего».
Если человек настолько тонко разбирается в искусстве и обладает столь безупречным вкусом... может, стоило согласиться?
Если бы она взяла хотя бы крошечную сумму, просто чтобы купить приличный мольберт...
— ...Ты совсем с ума сошла, Рин.
Неужели нищета и суровая реальность способны стереть в порошок любые убеждения?
Зная, что человек, которого она столь бессердечно выставила за дверь, уже никогда не вернётся, Рин прижала руку к урчащему от голода животу и снова села на табурет.
Пришло время писать.
◇ ◇ ◇
*Скри-ип!*
— Госпожа Рин! Не появилось ли у вас сегодня желания принять покровительство?
— ...Ты?!
— Я тут прихватил немного перекусить. Неужели вы откажетесь даже от такого «покровительства»?
Глядя на ошеломлённую Рин, я вновь убедился в своей правоте.
Творец, отвергающий помощь со стороны. Невероятно одарённая, упрямая и преданная ремеслу, но абсолютно нищая художница.
«Если столь гордая художница в конце концов сломается под напором капитала и примет мою поддержку... какую же реакцию она выдаст?»
До чего же это будет будоражаще...?!