Том 1 Глава 2

Глава 2

К утру Кевин успел съехать со шкуры, которую расстелил не далеко от кровати.

Плечо лежало на голой половице, под боком собрался жёсткий край. Он приподнялся на локте и несколько мгновений смотрел на ножку кровати, вспоминая, почему спит здесь. Потом услышал дыхание.

Одеяло едва заметно шевелилось.

За ночь он просыпался четырежды. В последний раз долго сидел, положив руку на край постели: ему показалось, что женщина перестала дышать. Когда она наконец выдохнула, он остался в той же позе, пока не затекла спина.

Теперь в окно проходил серый утренний свет. Лампа ещё горела. Кевин погасил её, поднял с пола старую лосиную шкуру и сложил её вдвое. Раньше он стелил её возле печи для пса; после его смерти убрал в сени и почти не доставал.

Женщина спала, отвернув лицо к стене. Одна рука оставалась поверх одеяла. За ночь она так и не разжала пальцы до конца.

Кевин осторожно подложил дрова.

На чердаке скребнули когти. Затем послышался короткий стук — сокол перебрался с насеста на край открытого ящика.

— Сейчас, — негромко ответил Кевин.

В сенях он достал из запаса замёрзшую рыбу. Прежде ему хватало отрубить кусок, бросить в котелок и добавить горсть крупы. Сегодня он долго выбирал между двумя рыбинами, будто от этого зависело больше, чем на самом деле могло зависеть. Взял ту, что помельче, принёс доску и сел к столу.

Нож несколько раз скользнул по твёрдой чешуе. Кевин покосился на постель и стал работать тише.

Он не знал, когда она ела в последний раз.

В котелке начала нагреваться вода. Кевин опустил туда очищенную рыбу, добавил немного соли. Пока поднималась пена, вынес обрезки соколу, вернулся и поймал себя на том, что слушает уже с порога.

Дыхание было слышно. Короткое, неглубокое.

Он подошёл к кровати.

Женщина смотрела на него.

— Доброе утро, мисс.

Она дёрнулась, пытаясь отодвинуться. Лицо сразу изменилось; из приоткрытого рта вырвался слабый звук. Рука потянула одеяло выше, но согнутые пальцы соскользнули.

— Осторожно. Не надо вставать.

Кевин наклонился помочь.

— Простите.

Слово прозвучало хрипло, почти без голоса.

Он остановился.

— За что?

Она повторила что-то другое. Быстро, сбивчиво, на незнакомом языке. Потом ещё раз — уже с иным звучанием, старательно выговаривая несколько коротких слов. Кевин не разобрал ни одного.

— Я вас не понимаю.

Она зажмурилась.

— Простите.

Теперь он услышал знакомое слово отчётливее. После него женщина продолжала шевелить губами, но звука больше не было.

Кевин медленно выпрямился и отступил к столу.

— Хорошо. Я здесь.

Она не могла понять, чем уже провинилась.

В комнате было светло. На ней лежало чужое одеяло, возле кровати стоял мужчина. Предыдущего она не помнила так отчётливо: руки, голос над головой, движение лошади. Этот говорил иначе. У него были тёмные волосы, собранные сзади, и короткая щетина.

Она попыталась вспомнить, что нужно сделать. Встать было нельзя: стоило сдвинуть плечо, как под рёбрами становилось так больно, что исчезал воздух. Но лежать, пока он стоял, тоже, наверное, было нельзя.

Надо было извиниться ещё раз.

Мужчина что-то сказал. Она не поняла. Из всей фразы знакомым оказалось одно короткое слово; без остальных оно ничего ей не объясняло.

Он взял кружку.

Она проводила её взглядом.

Кевин заметил, как шевельнулись губы, и присел, стараясь не нависать над постелью.

Он показал кружку. Женщина попыталась поднять руку, но та почти сразу опустилась.

Кевин сначала хотел поднести питьё прямо к её рту. Потом посмотрел, как она лежит, и отставил кружку.

— Я помогу. Чуть-чуть приподниму. Можно?

Она кивнула, хотя наверно и не поняла на, что согласилась.

Поддерживая её через одеяло, Кевин попробовал поднять плечи. Женщина вцепилась в ткань. Он почувствовал, как всё её тело застыло, и сразу остановился.

— Больно?

— Простите.

— Не надо извиняться. Я спрашиваю, больно ли вам.

Она смотрела на его рот.

Кевин замолчал. Несколько мгновений они оставались так: его рука под её плечами, её взгляд на его лице. Затем он осторожно опустил её обратно.

Она ведь почти ничего не понимает.

Он подложил под спину свёрнутое одеяло, приподнимая понемногу и каждый раз дожидаясь, пока она снова начнёт дышать ровнее. Получилось лишь немного изменить положение. Этого хватило, чтобы попробовать дать воду с ложки.

Первую она проглотила сразу. Ко второй потянулась так поспешно, что едва не ударилась губами о край.

— Ещё будет, — сказал Кевин. — Здесь много.

Он показал кружку, но женщина смотрела только на ложку.

После нескольких глотков часть воды вытекла у неё изо рта. Она попыталась подобрать её губами и вдруг резко втянула воздух. На глазах выступили слёзы.

Кевин убрал ложку.

Снизу, вдоль челюсти, под вчерашней припухлостью проступал тёмный кровоподтёк. Теперь, при дневном свете, он заметил и то, как неестественно она бережёт рот: почти не размыкает зубы, старается говорить одним дыханием.

— Покажите.

Он потянулся к её подбородку.

Женщина закрыла лицо руками.

Кевин успел остановиться, но она всё равно ждала. Между кривыми пальцами виднелся один глаз.

Он опустил руку себе на колено.

— Не буду.

В котелке за его спиной поднялось кипение. Крышка задребезжала, и женщина сжалась ещё сильнее.

Кевин снял котелок с огня. Отставил крышку так, чтобы она больше не стучала. Потом вернулся с пустыми руками и сел на табурет.

Он показал на собственную челюсть.

— Больно?

Она не ответила.

Кевин повторил только одно слово, медленнее. Коснулся своего подбородка, затем указал на неё, не приближая руки.

Женщина едва заметно кивнула.

Осмотр занял почти всё утро.

Кевин делал то, что умел: смотрел, спрашивал, сравнивал с собственными травмами. В двадцать шесть лет его ударило в грудь поваленным деревом. Несколько недель он спал полусидя и просыпался каждый раз, когда пытался повернуться. Теперь он узнавал эту осторожность в каждом её вдохе.

Однако у неё болело не только ребро.

Челюсть, по всему выходило, что была сломана. Кевин не стал проверять это тщательнее: хватило припухлости, боли от лёгкого касания и того, как она пыталась открыть рот. Он не умел вправлять такие переломы.

Он заставил себя убрать руку.

Женщина лежала неподвижно. Даже когда он случайно задел больное место у неё под правой рукой, она не оттолкнула его. Только вдавила затылок в подушку и перестала дышать.

Кевин выждал, прежде чем отогнуть край ткани ниже.

Он открывал ровно столько, сколько требовалось, и сразу снова укрывал её. С каждым разом это давалось труднее.

Некоторые следы он понимал. Широкая полоса поперёк спины могла остаться от палки; тёмный кровоподтёк на боку — от сапога. Другие успели побелеть. На коже возле локтя несколько небольших круглых рубцов, один возле другого.

Кевин подержал ткань в пальцах, не двигаясь.

Потом прикрыл локоть.

Старая культя левой ноги давно зажила. Её край был стянут неровным рубцом. Неправильно сросшиеся пальцы тоже не имели отношения ко вчерашней дороге. Он осторожно положил её кисть обратно на постель.

Чтобы исправить такие пальцы, пришлось бы ломать кости заново и накладывать шины. Кевин вспомнил деревянные планки, оставшиеся в сундуке после собственного перелома, — и тут же остановил себя.

Он посмотрел на женщину.

Она следила за его руками.

Не сейчас. Даже думать об этом сейчас незачем.

Кевин поправил одеяло. На столе остывала вода; рядом лежала палочка.

Четвёртый ранг. Он впервые за много лет подумал о нём с такой злостью. Четвёртого хватало, чтобы защитить себя, добыть пищу, справиться с раной в лесу. Согреть воду, обмыть порез, ускорить заживление. Унять боль настолько, чтобы добраться домой.

Новую ногу могли вырастить маги Воды или Света не ниже девятого ранга. Кевин ни одного такого человека в жизни не встречал.

Даже свежую кость он не мог срастить заклинанием.

Он снова взглянул на её грудь, поднимавшую одеяло короткими неровными толчками. При таком истощении, после побоев и мороза…

Может быть, полу-маг. Первый ранг, второй. Хоть какая-то поддержка тела.

Когда Кевин взял палочку, женщина проследила за ней взглядом.

— Вы маг?

Она не ответила.

Он указал на себя, потом на палочку.

— Маг.

Помедлил и показал на неё.

Женщина с трудом шевельнула головой.

— Нет.

У Кевина опустилась рука с палочкой. Он некоторое время смотрел на неё, невольно задержав дыхание. Она уже вчера должна была умереть на той дороге. Он и сам едва дошёл до избы — сытый, здоровый, в тёплой одежде.

Потом повернулся за миской.

Вода поднялась над краем и потянулась к его ладони. Женщина втянула руки под одеяло.

— Это лечение, — начал Кевин и осёкся.

Он опустил воду обратно. Выбрал на собственной руке небольшой порез, оставшийся со вчерашней разделки оленя, и провёл над ним палочкой. Тонкий слой воды закрыл повреждённую кожу.

«Малое исцеление» подействовало привычно: сперва чуть уменьшилась царапина, затем перестали так резко выделяться края пореза. След остался, но рука уже выглядела практически чистой.

Кевин убрал воду и показал ладонь.

— Вот. Помочь.

Женщина смотрела. Не на порез — на палочку.

Он не знал, поняла ли она хоть что-нибудь.

Начал с рассечения у брови, которым занимался вечером. Прежде чем приблизиться, показал миску, затем смоченную ткань. Дождался, пока она опустит руку от лица. На каждое движение уходило гораздо больше времени, чем на само заклинание.

Вода подхватывала размокшую кровь. Кевин отводил её в отдельную посудину и брал чистую. Мелкая дрожь в веках женщины постепенно стихла; она по-прежнему держала голову неподвижно, но уже не так сильно вжимала её в подушку.

Он работал небольшими участками. Возле челюсти задержался дольше, пытаясь облегчить боль в повреждённых тканях. Знал, что кость от этого не срастётся, и всё равно с трудом заставил себя остановиться.

Когда он отодвинулся, женщина осторожно сомкнула губы.

Не до конца. Но без прежнего судорожного вдоха.

Кевин вытер собственный лоб рукавом. В комнате стало жарко, хотя печь топилась как обычно.

— Ещё немного. Потом поедим.

Он уже говорил скорее для себя.

Ни разу за всё утро она не попросила его прекратить. Сначала это помогало. Теперь начинало пугать: она кивала и тогда, когда явно не понимала вопроса, и тогда, когда от прикосновения у неё выступали слёзы.

Кевин положил палочку.

— Если больно…

Он попробовал объяснить жестом: показал на её руку, затем выставил свою ладонь перед собой. Остановиться. Отодвинуться.

Женщина сразу убрала пальцы под одеяло.

Кевин некоторое время держал поднятую руку. Потом медленно опустил её.

— Ладно, — тихо сказал он. — Пока я сам буду смотреть.

Уха остыла.

Кевин вынул рыбу, процедил бульон через чистую ткань и долго рассматривал его на свет, проверяя, не осталось ли костей. На завтрак себе отложил мясо. Прежде чем вернуться к кровати, съел несколько кусков стоя: голод уже мешал думать.

На полке над сундуком стояли его зелья. Четыре бутылочки, каждая с завязанной вокруг горлышка ниткой своего цвета. Подобрать травы в лесу и сварить простое средство от боли он умел.

Кевин снял одну бутылочку, проверил содержимое. Слабое зелье, горькое. Себе он делал именно такое: оно не усыпляло, только немного облегчало боль и помогало пережить первые дни после ранения. Чудес от него ждать не приходилось.

Он принёс его вместе с едой.

Женщина смотрела на миску. Кевин заметил это ещё от стола.

— Сначала вот это.

Показал бутылочку. Налил немного, поднёс ложку к себе, коснулся языком. Невольно поморщился.

— Невкусно. Знаю.

Она открыла рот, насколько смогла.

Горечь свела язык. Ей хотелось отвести голову, но он держал ложку, и она проглотила.

Первая ложка бульона коснулась губ. Тёплая, солоноватая. Она проглотила и сразу попыталась потянуться за следующей. Бок пронзило болью. Перед глазами на мгновение поплыло.

Мужчина убрал миску.

— Простите.

Он что-то сказал. Она знала, что торопиться было нельзя. Вспомнила об этом поздно, когда ложки уже не было перед лицом.

— Простите.

Мужчина поставил миску на табурет. Она смотрела на его пальцы, ожидая, что они сейчас сожмутся у неё на затылке.

Он подтянул сбившуюся опору под спиной.

— Тише. Я не уношу.

Снова взял миску. Подождал, пока она сможет вдохнуть.

Ложка вернулась.

Кевин кормил её понемногу, с долгими паузами. Несколько раз она пыталась проглотить раньше, чем бульон попадал в рот. Тогда он показывал полную ложку и держал её на виду, пока женщина не переставала тянуться.

От кухни его матери в памяти сохранилось удивительно мало. Но сейчас он вдруг вспомнил, как она постукивала ложкой о край миски, собирая последние капли, и осторожно проверяла, не слишком ли горячо. Он сделал то же самое, хотя бульон давно был едва тёплым.

У женщины закрылись глаза.

Кевин подождал. Она снова открыла их, когда почувствовала прикосновение ложки.

Он дал ещё немного и остановился.

— Пока хватит. Потом ещё.

Она проводила миску взглядом.

Кевин накрыл её чистой тканью и поставил так, чтобы было видно с кровати.

— Здесь. Видите? Здесь останется.

Женщина долго смотрела на табурет. Потом медленно перевела глаза на него.

Он не знал, был ли это вопрос.

К полудню снег за окном почти перестал лететь поперёк двора.

Кевин выходил только за дровами и водой. Возвращаясь, каждый раз негромко окликал женщину ещё из сеней. Она всё равно вздрагивала, но хотя бы успевала увидеть его прежде, чем он оказывался возле кровати.

День распался на короткие дела. Подложить полено. Сменить воду в миске. Убрать полотенце. Проверить, не остыл ли бульон. Подождать, пока она уснёт, и наконец самому сесть.

Он собирался починить крепление на снегоступе ещё позавчера. Теперь принёс его прямо к постели, но за всё время проделал в ремне лишь одно отверстие.

Пришлось осваивать вещи, о которых он прежде почти не задумывался. Как поправить ткань под неподвижным человеком. Как помочь ему с самой обыкновенной нуждой, не причиняя лишней боли. Когда отвернуться, когда остаться рядом, куда поставить воду, чтобы не пришлось тянуться через всю кровать.

Женщина извинялась всякий раз, когда он менял испачканную тряпку.

К вечеру Кевин перестал отвечать на каждое «простите». Просто брал чистую и продолжал делать необходимое. Иногда говорить становилось труднее, чем молчать.

Она поела ещё несколько раз. Всё так же с ложки, всё так же поспешно вначале. После лечения дышать ей было немного легче, но малейший поворот по-прежнему причинял боль. Кевин не трогал ни пальцы, ни челюсть без необходимости.

Когда стемнело, он разжёг лампу и сел чинить снегоступ.

От очага в сенях его старого дома когда-то оставался такой же свет на полу. Дочь любила переступать через освещённую полосу, уверяя, что это ручей. Ей было четыре, и она каждый раз требовала, чтобы он подал руку, хотя могла перешагнуть сама.

Кевин слишком сильно натянул ремень.

Кожа треснула возле старой дырки.

Он посмотрел на неё, ослабил пальцы и взял шило снова.

Десять лет. Иногда целый месяц проходил спокойно, а потом хватало нелепой мелочи: света на досках, детской варежки на заборе, чьего-нибудь голоса за стеной. В ту ночь он тоже был уверен, что успеет. Это оставалось с ним дольше всего.

На постели зашевелились.

Кевин поднял голову. Женщина пыталась высвободить край одеяла, зажатый под боком.

— Сейчас помогу.

Он отложил работу и встал.

На этот раз она увидела его руку заранее. Пальцы всё равно напряглись, но к лицу не поднялись.

Кевин поправил одеяло и вернулся к табурету.

Только через некоторое время заметил, что так и сидит с шилом в опущенной руке.

На следующее утро Кевин достал из сундука меха.

Он откладывал эту поездку со вчерашнего дня. Перебирал свои рубахи, прикладывал к ним мерку на верёвке, вытаскивал обратно то, что уже забраковал. Самая просторная оказалась слишком грубой; у другой разошёлся шов под мышкой. Надевать любую пришлось бы через голову, поднимая ей руки.

Чистого полотна тоже осталось мало.

После второй ночи женщина выглядела чуть лучше. Припухлость у брови немного спала. Она дольше спала без пробуждений, могла глотать с меньшей болью. Но поднять кружку по-прежнему не могла.

Кевин стоял над открытым сундуком.

Взять её с собой было немыслимо. Оставить — страшно.

Он уложил меха в мешок и ещё раз вернулся к постели. Дал ей воды и бульона, помог устроиться удобнее. Убрал от печи всё, что могло упасть на горячую заслонку. Проверил запас дров, хотя собирался вернуться задолго до того, как изба остынет.

Женщина смотрела, как он надевает шубу.

— Мне нужно в Сивый Брод, — сказал Кевин. — За вещами. Я вернусь.

Она молчала.

Он показал на дверь, потом на пол возле себя.

— Уйду. Вернусь. Сюда.

Женщина перевела взгляд на мешок.

Кевин хотел что-то добавить, но не нашёл слов проще. Подошёл к кровати ещё раз, поправил край одеяла, предварительно показав руку.

— Здесь тепло. Лежите.

Он долго возился с уже застёгнутой пряжкой снегоступа.

Потом всё-таки вышел.

До развилки пришлось пробивать собственный след. Дальше снег уплотнился; у берега ветер сдул его местами до твёрдой корки. Кевин пошёл быстрее.

На полпути он остановился подтянуть ремень и посмотрел назад. Избы отсюда видно не было.

Накормил. Напоил. Печь топится.

Он повторил это ещё раз и двинулся дальше.

Сивый Брод начинался с рыбных сараев. Низкие, перекошенные, они стояли за деревенской околицей, чтобы весной было проще подвозить лодки к воде. Сейчас лодки лежали под навесами, а возле сараев сушились на жердях обледеневшие сети.

После пурги деревня откапывала себя.

На первой улице двое мужчин рубили наст у ворот. Дальше женщина выносила снег в плетёной корзине; рядом мальчишка с деревянной лопатой старательно засыпал им только что очищенный проход.

— В сторону, говорю! В сторону сыпь!

Кевин обошёл их, придерживая мешок.

В Сивом Броде жило около полутора тысяч человек. Дома тянулись от берега к невысокому холму, а за ним пряталась ещё одна улица, на которую Кевин не заходил уже несколько лет. Он знал пристань, кузницу, лавку Марты и дом старосты.

На площади расчистили узкую полосу между колодцем и рядами. По ней тащили сани с мешками. Возчик покрикивал, требуя уступить дорогу, хотя уступать особенно было некуда: по обе стороны стоял снег до пояса.

— Кевин!

Он поднял голову.

Кузнец вышел из-под навеса с ведром золы.

— Живой? Я уж думал, тебя вместе с озером занесло.

— Всё нормально и не такое проходил.

— Добыча есть?

— Шкуры принёс.

— Ну, проходи. Марта с утра считает, кому сколько за крышу счищать. Пока не обсчитала — успеешь.

Кевин кивнул и пошёл к лавке.

Обычно он остановился бы. Спросил, не привозили ли хорошие гвозди, послушал про дорогу. Сегодня разговор отнял всего несколько мгновений, а ему уже казалось, что он задержался.

Вход в лавку очистили, но ступеньки оставались скользкими. Кевин стряхнул снег с подола шубы и протиснулся в дверь вместе с мешком.

Марта стояла за прилавком, пересчитывая мотки верёвки.

— Закрой плотнее. Там снизу заедает.

Он потянул дверь до упора.

— Мне нужны рубахи.

— Опять локти протёр?

— Не мне. Женские.

Марта подняла глаза.

Кевин положил мешок на прилавок и развязал.

— Лисьи. И две куницы.

Она вынула верхнюю шкурку, провела ладонью против ворса.

— Посмотрю. Какие рубахи?

— Мягкие. Чтобы спереди расстёгивались.

— На кого?

Он помолчал.

— На высокую женщину. Почти с меня. Только… уже.

Кевин развёл руки, пытаясь показать, и тут же опустил их.

— Сильно худую.

Марта отложила шкурку.

— Больная?

— Да.

Она больше не спрашивала. Достала из-под прилавка свёрток, затем полезла на нижнюю полку. Кевин смотрел, как на доски ложатся две рубахи, тёплая кофта с завязками, чулки.

— Вот эту легче надевать, — сказала Марта, расправляя ткань. — Рукав широкий. И шов мягче. А эта потоньше, под низ.

Кевин провёл пальцами по внутреннему шву. Попробовал расстегнуть пуговицу.

— Ещё полотна. Для постели и на тряпки. Чистого.

— Грязным не торгую.

— Я не об этом.

— Знаю.

Она отмерила ткань, перегнула по краю и разрезала.

— Платок возьмёшь?

Он посмотрел на сложенные вещи. Представил зелёные волосы, обрезанные почти у самой шеи, уши с неровным краем.

— Возьму. Тёплый.

Марта достала ещё один свёрток.

Когда дошли до расчёта, оказалось, что за куниц она готова дать меньше, чем он рассчитывал. Кевин начал спорить, уже открыл вторую шкурку показать подпушь — и вдруг устал от собственного голоса.

— Ладно. Давайте так.

Марта посмотрела на него внимательнее.

— Тебе самому-то что-нибудь нужно?

Он оглядел полки. Вспомнил, зачем собирался прийти сюда ещё на прошлой неделе.

— Крупы. Соли. И свечей.

На выходе пришлось посторониться: в лавку входила женщина с ребёнком. Девочка тащила за собой санки и сердито отряхивала варежку, в которую набился снег.

— Снимай сначала, — говорила мать. — Ну сними ты её.

Кевин придержал дверь.

Ребёнок дёрнул завязку зубами. Из варежки выскользнула маленькая красная ладонь.

Он вышел на улицу прежде, чем женщина успела поблагодарить.

У колодца пришлось остановиться и поправить мешок. Кевин затянул узел, проверил второй. Жена тоже вечно завязывала дочери варежки очень крепко, а он ворчал, что потом не развязать.

Когда он добежал до горящего дома, крыша уже обвалилась. Подойти удалось не сразу; люди держали его за плечи. Больше всего потом мучило именно это ожидание: он ещё рвался туда, а они уже знали, что вытаскивать некого.

Кевин поднял мешок.

Ему нужно было домой.

Когда дверь в сени открылась, она не сразу подняла глаза.

Всё утро ей слышались шаги. Иногда наверху что-то скребло, и она переставала дышать, ожидая, что мужчина войдёт. Но дверь оставалась закрытой.

В доме было тепло. В углу стояла миска, накрытая тканью.

Она не пыталась до неё дотянуться.

Тот, кто ушёл, мог вернуться с кем-нибудь. Мог не вернуться вовсе. Она не знала, какой из этих случаев хуже, и старалась не думать ни об одном. Когда боль становилась терпимее, перед ней возникала дорожка между домами. За поворотом росло дерево с раздвоенным у самого корня стволом. Нужно было только дойти до него.

Дальше она знала дорогу.

— Это я, — донеслось из сеней. — Кевин.

Она открыла глаза.

Он вошёл один.

Сначала поставил мешок, потом подошёл к кровати. Остановился возле табурета и наклонился так, чтобы она видела его лицо.

— Как вы тут?

Она смотрела поверх его плеча.

Дверь закрылась. Других голосов не было.

Кевин подождал, затем взял воду.

После первых нескольких ложек она перестала следить за дверью.

Деревянную ванну пришлось вытаскивать из-за запасных жердей.

Обычно Кевин мылся в ней редко: слишком много возни с водой, особенно зимой. Чаще хватало таза и тряпки возле печи. Теперь он отнёс жерди к стене, перевернул ванну и оглядел клёпки. Дерево рассохлось, но обручи держали крепко.

Он налил на дно немного воды и оставил постоять. Пока щели затягивались, согрел бульон, покормил женщину и достал принесённые вещи.

— Это вам.

Развернул рубаху, показал рукава. Она смотрела на его руки с тем же вниманием, с каким следила за ложкой.

— Одежда, — сказал Кевин. — Тёплая.

Он положил вещи на сундук. Платок оставил сверху.

Затем принёс ванну.

Женщина сразу перестала смотреть на одежду.

Кевин поставил её неподалёку от печи. Проверил, не тянет ли от пола, подложил старую рогожу. Воду пришлось носить несколькими вёдрами. Для последнего он использовал растопленный снег, заранее пропустив его через плотную ткань.

Нагревать всё сразу было ему не под силу. Он наполнял котелок, применял «Нагрев воды» и подливал горячее понемногу. Часть работы сделала печь. Даже так к концу пришлось отложить палочку и немного посидеть: мана расходовалась на каждую порцию, на каждый удержанный поток.

Он проверил воду рукой, перемешал и проверил снова.

Тёплая. Не обжигающая.

Кевин принёс чистые полотнища. Свернул одно, положил у края ванны там, куда должна была прийтись её спина. Прикинул, как удобнее поддерживать плечи.

Когда он обернулся, женщина лежала, закрыв глаза.

По её виску стекала слеза.

— Мисс?

Она услышала, как он поставил ведро.

Вода плеснула о дерево.

Тогда тоже было дерево. Шершавый край под животом, в который невозможно было не упираться. До этого её несколько раз ударили. От одного удара справа под рёбрами стало так больно, что она не смогла разогнуться, когда велели.

Из-за этого рассердились ещё больше.

Она пыталась объяснить. Слова кончились, когда чужая рука взялась за волосы.

В бадье плавало то, что осталось после свиней. Она успела увидеть это прежде, чем лицо оказалось в воде.

Ей нельзя было пить. Нельзя было дышать. Нужно было терпеть, но тело не слушалось: дёргалось само, искало воздух, делало всё, за что потом становилось лишь больнее.

Когда её подняли, во дворе кто-то смеялся. Не над ней — в стороне рассказывали что-то своё. Человек возле бадьи не смеялся вовсе. Поправил рукав и велел держать крепче.

Она успела вдохнуть совсем немного.

После второго раза уже не помнила, что говорила. Просила прощения на языках, которых почти не знала, перебирала выученные слова. Хоть одно должно было подойти.

Никто не ответил.

— Мисс.

Она открыла глаза.

Мужчина стоял возле кровати. Обе руки были у неё на виду.

Вода всё ещё шевелилась в деревянной ванне за его спиной.

— Простите.

— Я здесь, — сказал Кевин.

Она зашевелила губами. Снова эти короткие фразы, одна за другой. Он не знал языков, но теперь узнавал просьбу и без знакомых слов.

Кевин присел.

— Не нужно. Я ничего вам не сделаю.

Женщина смотрела на него широко открытыми глазами.

Он просидел так несколько минут. Потом показал на воду и смочил в ней край полотна. Приложил к собственной руке.

— Тёплая.

Она не пошевелилась.

Кевин поднёс ткань ближе, остановился, дождался, пока её взгляд вернётся к его руке. Осторожно коснулся неповреждённого участка у запястья.

Женщина дёрнула пальцами.

Он убрал ткань, а затем, немного погодя, повторил движение. На этот раз она не закрыла глаза.

Переносить её пришлось вместе с простынёй. Кевин заранее открыл край одеяла, показал, куда положит руки. Поддерживал спину и бедро, стараясь не давить на больной бок. Она напряглась ещё до того, как он поднял её, и всю короткую дорогу не отпускала ткань.

У самой ванны он остановился.

— Медленно. Держу.

Сначала вода коснулась уцелевшей ступни. Женщина вздрогнула. Кевин опускал её понемногу, удерживая плечи над водой и не убирая руки из-под спины.

Она смотрела на край ванны.

Он не двигался ей навстречу. Никто не хватал за волосы.

Под спиной оказалась мягкая ткань. Вода поднялась до живота, задержалась в складках простыни и медленно пропитала её. Мужчина поправил опору, устроился сбоку на коленях. Его предплечье оставалось за её плечами.

Она ждала.

Кевин видел, как натянулась кожа возле рта. Подумал, что снова причинил боль, и уже собрался приподнять её, когда женщина слабо выдохнула.

Потом ещё раз.

Тепло добралось до поясницы.

Она не сразу поняла, что происходит. Вода оставалась вокруг неё, касалась живота, бедра, ладони. Ей не нужно было удерживаться на ноге. Не нужно было поднимать голову: мужчина поддерживал её сам.

По щеке скатилась слеза.

Кевин перестал двигаться.

— Больно?

Она не ответила. Губы задрожали, и из груди вырвался короткий неровный звук. Сразу заболел бок. Она попыталась сдержать дыхание, но следующий всхлип пришёл сам.

— Простите.

Кевин посмотрел на воду, затем на то место, где лежала его рука. Всё ещё не понимал, что сделал не так.

— Достать вас?

Он осторожно переменил положение, собираясь поднять её.

Женщина слабо качнула головой.

Кевин замер.

— Оставить?

Она не ответила, но больше не пыталась втянуть уцелевшую ногу под себя.

Он остался на коленях.

Она плакала тихо, обрывисто: глубоко вдохнуть было слишком больно. Слёзы попадали в трещины на губах. Она несколько раз начинала извиняться и не могла закончить слово.

Мужчина не сердился.

В какой-то момент её пальцы ослабли. Мокрая простыня выскользнула из ладони и осталась лежать на коленях.

Кевин смотрел, как она лежит в воде, укрытая тканью, и не решался ничего менять. Его собственная рука уже затекла, но он лишь осторожно переставил ногу, чтобы удобнее опереться.

— Посидим немного, — сказал он.

Женщина закрыла глаза.

В памяти вдруг возникли руки матери. Большое полотенце, которое та заранее держала возле очага. Мать всегда брала её лицо в обе ладони, прежде чем обтереть волосы, и что-то говорила, наклонившись совсем близко.

Она не смогла вспомнить слова.

Зато вспомнила, что полотенце было тёплым.

Позже Кевин уже не мог бы сказать, сколько они просидели возле печи.

Он всё время проверял воду свободной рукой. Помог смыть то, что ещё оставалось на открытых участках кожи, не касаясь лица. Всё остальное сделал настолько бережно и быстро, насколько сумел. Когда вода начала остывать, поднял женщину и перенёс на заранее разложенное сухое полотно. Мокрую простыню убрал понемногу, сразу укрывая освобождённые плечи и ноги.

Рубаху пришлось надевать в несколько приёмов. Кевин заранее расстегнул её, разложил на чистой постели и отворачивался всякий раз, когда мог обойтись без взгляда. У женщины не хватало сил даже удержать край ткани у груди.

Когда всё закончилось, он застегнул последнюю пуговицу и укрыл её одеялом.

Она смотрела вниз, на ворот.

Кевин провёл ладонью по складке возле плеча, проверил, не давит ли шов. Потом, спохватившись, показал руку прежде, чем потянуться снова.

— Только поправлю.

Женщина не зажмурилась.

Он разгладил ткань и отошёл.

В избе было тесно: ванна, вёдра, мокрые полотнища, раскрытый мешок с покупками. Чтобы подойти к столу, приходилось переступать через угол рогожи. Кевин вынес воду, повесил ткань сушиться и только тогда вспомнил, что сам с утра почти ничего не ел.

Рыбу пришлось разогревать вместе с бульоном.

Он поставил возле постели две миски, сел и взял ложку.

— Поедим?

Женщина приоткрыла губы.

Теперь Кевин уже знал, сколько она может проглотить за раз. Не торопился. Давал отдохнуть, сам съедал кусок рыбы, потом снова набирал немного бульона.

Один раз ложка задержалась: он почувствовал языком кость и отложил её на край своей миски.

Женщина смотрела на его руку.

Кевин поднял глаза и увидел, что она ждёт. Не пытается приподняться, не тянет голову вслед за ложкой. Просто лежит, следя за ней.

Он набрал ещё бульона.

Она проглотила.

Когда с едой было закончено, Кевин убрал посуду и подошёл проверить лампу. За окном уже стемнело. Он собирался достать шкуру, но с постели донеслось слово.

Кевин обернулся.

Женщина шевелила губами.

— Что, мисс?

Он подошёл и присел.

Сначала она сказала что-то длинное, на своём языке. Голос срывался, слова цеплялись одно за другое. Кевин покачал головой, показывая, что не понимает.

Она замолчала.

Потом попробовала снова.

— Не… продавать.

Кевин не ответил сразу.

— Простите, — добавила она.

Он посмотрел на её руку поверх одеяла. Пальцы опять зацепились за ткань; костяшки побелели.

— Я вас не продам.

Женщина смотрела ему в лицо.

— Никому, — сказал Кевин. — И не отдам.

Он повторил медленнее. Потом понял, что снова произносит слишком много, и замолчал.

До неё дошло знакомое слово. То самое, которое она с таким трудом выговорила. Мужчина произнёс его ровно, без раздражения, но она не знала, что означали остальные.

Ей хотелось понять.

Кевин ещё немного посидел рядом. Не трогал её рук, не пытался заставить отпустить одеяло. Затем придвинул табурет так, чтобы она могла видеть его, не поворачивая больную шею.

— Я здесь.

Она следила за ним, пока он садился.

У его ног лежала старая шкура. Рядом стояли снятые сапоги. В комнате больше никого не было, и мужчина, кажется, никуда не собирался.

Кевин потёр затёкшую руку и посмотрел на постель. Только теперь до него дошло, что за два дня он так и не узнал, как обращаться к той, ради которой сегодня бегал в деревню с мешком мехов.

— Кевин, — сказал он, коснувшись собственной груди.

Женщина перевела взгляд с его руки на лицо.

Он повторил имя, затем осторожно указал на неё.

— А вас как зовут, мисс?

Она долго молчала.

Кевин уже решил, что вопрос снова остался непонятным. Не стал повторять. Взял со стола крышечку от бутылочки, чтобы наконец закрыть зелье.

Тогда она разомкнула губы.

— Розалия.