Том 1 Глава 4

Глава 4

Кевин ещё двигался.

Розалия увидела, как он упёрся ладонью в пол, попытался приподнять плечо и снова опустился. Дверь осталась открытой. По доскам возле его сапога растекалась вода, розовая там, где в неё попадали капли с подола шубы.

Она ждала, что он встанет.

Кевин всегда вставал. Подкладывал дрова, уносил посуду, поднимался ночью с расстеленной шкуры, стоило ей неловко повернуться. Даже когда засыпал сидя, голова его клонилась всего на несколько мгновений. Потом он открывал глаза и смотрел на кровать.

Сейчас лицо было обращено к полу.

— Кевин.

Он шевельнул рукой. Что-то ответил, но слишком тихо.

Розалия откинула одеяло. Опора стояла возле изголовья; она потянулась к ней, потом посмотрела на неподвижные сапоги у двери и отпустила палку. Подняться одной она не сумеет. До пола было ближе.

Пришлось сначала повернуться, опираясь на локоть. Потянуло бок. Розалия замерла, переждала и спустила правую ступню с постели. Руками держалась за край матраса, пока нога не приняла часть веса. Потом медленно опустилась ниже.

Колено стукнулось о доску.

Она втянула воздух сквозь зубы, подложила под второе колено край сползшего одеяла. Пальцы разъезжались по гладкому дереву. Приходилось опираться на основания ладоней и переставлять руки понемногу, не разгибая их до конца.

Кевин повернул голову.

— Розалия… подождите.

Она узнала своё имя. Остального не разобрала.

Кровь была на его шее, на рукаве, на полу под ним. Розалия смотрела на тёмную полосу у воротника и старалась понять, откуда она идёт. Когда-то ей приходилось видеть охотников, которых приносили домой товарищи. Двое держали под плечами, третий шёл впереди и отворял двери. Этот человек дошёл сам.

Больше здесь никого не было.

Мысль заставила её передвинуться быстрее. Если он перестанет дышать, она останется рядом с ним в этой комнате. Будет слушать шаги снаружи, не зная, кто войдёт. Никакого другого голоса, который она узнавала бы здесь, у неё не было.

— Кевин.

Он смотрел на неё. Розалия добралась до края шубы и остановилась, тяжело дыша. Хотела коснуться плеча, но там ткань разошлась, обнажив мокрый рукав. Она перенесла руку на его предплечье.

— Больно?

Слово получилось едва слышным.

— Есть немного, — ответил он.

Голос был хриплым, но теперь она его услышала.

На полу больше всего хотелось полежать ещё минуту.

Кевин уже мог различить щель между досками перед самым носом. Когда входил, вместо комнаты видел серое пятно, а ноги перестали держать прежде, чем успел дотянуться до косяка. Теперь дурнота понемногу отпускала. Плечо ныло, левая штанина липла к бедру. До стола оставалось четыре шага.

До табурета, дурак. Всего-то нужно было дойти до табурета.

Розалия стояла перед ним на коленях. Ворот рубахи съехал набок, волосы прилипли к влажной щеке. Он посмотрел на одеяло, протянувшееся от кровати, потом на её руки.

Теперь ещё и её заставил ползти по полу.

— Я встану. Сейчас.

Он сказал это медленно и положил левую ладонь поверх её запястья. Дождался, пока она поднимет глаза.

— Живой я. Видите?

Розалия не отняла руку.

Кевин осторожно сел, прислонился здоровым боком к косяку. Подождал, пока комната окончательно перестанет качаться. Кровь на перевязанной ноге уже не текла так, как в лесу; по дороге он потерял больше, чем стоило, но сейчас мог заняться собой без спешки. Только сперва нужно было убрать Розалию с холодных досок.

Он прикрыл дверь, затем поднялся, держась за косяк. Розалия следила за каждым движением. Попробовала отодвинуться, освобождая место, и тихо выдохнула от боли.

— Подождите. Вместе.

Кевин присел рядом с ней. Правую руку далеко отвести не смог, зато левой поддержал за спину. Подвинулся так, чтобы она могла опереться о его бок и поставить уцелевшую ступню под себя.

Поднимались долго. На полпути пришлось остановиться; Розалия вцепилась в целый участок рукава, а он опустил голову, пережидая новую слабость. Потом разогнулся ещё немного. До постели они добрались, держась друг за друга, и Кевин усадил её на самый край.

Некоторое время сам сидел рядом.

— Вот. Уже лучше.

Она продолжала держать рукав. Он подождал, пока пальцы ослабнут, и только тогда поднял одеяло.

Шубу пришлось снимать возле печи. Кевин стянул её с левого плеча, освободил правое, разрезал прилипшую рубаху там, где ткань не хотела отходить. Пустой футляр на поясе упирался в бок. Он отцепил его и положил на стол. Палочка всё ещё лежала на подоконнике, рядом с утренней миской.

Он посмотрел на неё и отвернулся за чистым полотном.

Сейчас от палочки было бы мало толку. Маны не хватало даже на то, чтобы удержать воду над глубокой царапиной. Пришлось обходиться руками: размочить приставшую ткань, осторожно очистить порезы, прижать сложенное полотно там, где ещё выступала кровь. Когти прошли по коже длинными полосами. Шуба пострадала сильнее, чем он сам; Кевин лишний раз порадовался, что не пожалел когда-то меха на спину и плечи.

Розалия смотрела с постели. Когда он потянулся за чистой полосой, она уже пододвигала к нему несколько сложенных лоскутов.

— Спасибо.

Он взял верхний. Плечо перевязал сам, пропустив ткань под рукой; до спины дотягивался боком, ругаясь сквозь зубы на каждую неудачную попытку. В конце концов закрепил чистую подкладку рубахой. Этого до утра хватит. Стянул правый сапог, заменил съехавшие повязки на ногах, затем долго сидел, не решаясь наклониться за вторым.

Розалия следила за его лицом так внимательно, что он попробовал улыбнуться.

— Сапог жалко. Хороший был.

Она перевела взгляд вниз и ничего не ответила.

Кевин больше не шутил. Снял второй сапог, укрыл ноги, налил воды. Еду разогрел уже сидя возле печи, передвигая котелок кочергой. Себе оставил рыбу, ей протёр разваренную крупу с бульоном. Сегодня всё делалось медленнее, зато после еды руки перестали дрожать.

Прежде чем лечь, он подвинул шкуру ближе к кровати.

Розалия дважды окликнула его ночью. В первый раз Кевин спросонья потянулся за кружкой. Она покачала головой и долго смотрела, как он приподнимается на локте.

Во второй раз он сразу ответил:

— Здесь я.

Она лежала лицом к краю постели. Кевин подложил свёрнутую одежду под больное плечо и не закрывал глаз, пока её голова снова не опустилась на подушку.

Утром вода послушалась с первой попытки.

Кевин сидел на табурете, держа палочку левой рукой. Тонкий слой воды лёг на плечо, прошёл вдоль порезов. Он чувствовал, как постепенно ослабевает жжение. Больше всего времени отняла спина: приходилось смотреть через плечо в маленькое потемневшее зеркало и несколько раз менять положение, чтобы вода попадала куда нужно.

Розалия проснулась, когда он уже убирал миску.

— Доброе утро.

Она приподнялась на локте.

— Больно?

— Меньше.

Он коснулся повязки, повторил слово и приблизил большой палец к указательному, оставив небольшой промежуток. Розалия посмотрела на его руку, потом на кружку. Кевин налил немного воды, показал уровень. Добавил ещё.

— Больше. Меньше.

Знакомые вещи помогли понять. Она осторожно коснулась своего бока.

— Меньше.

— У вас тоже?

Розалия кивнула.

Он заметил это и без её ответа. Вчера она сумела сама спуститься с постели; сейчас сидела, придерживая одеяло, и ей уже не приходилось замирать после каждого вдоха. Боль оставалась, челюсть всё ещё не позволяла нормально есть, но тело понемногу отзывалось на еду, тепло и лечение.

Кевин подвинул к ней миску. Розалия неловко взяла ложку, зажав её между теми пальцами, которые ещё могли удерживать черенок. Другой рукой поддержала запястье.

Он собирался помочь, но опустил руку на колено.

Первая ложка дошла до губ почти пустой. Часть бульона пролилась обратно. Розалия посмотрела на миску, изменила наклон руки и попробовала ещё раз.

Кевин занялся своей едой.

Следующие два дня они провели в избе. Он выходил только под навес, брал понемногу дров и возвращался, волоча правую ногу чуть сильнее, чем хотелось бы. Дальний обход мог подождать. Олень лежал в ларе, рыбы тоже хватало; тратить силы на новую добычу сейчас не было смысла.

Шубу Кевин чинил прямо за столом. Подкладывал с изнанки куски кожи, сводил разошедшиеся края. Толстая игла плохо проходила через старый мех, и он сердился на неё вполголоса. Розалия сидела на постели, прислонившись к стене. Иногда подсказывала, куда укатилась катушка, или придвигала полотенце, на которое он складывал обрезки.

Один раз Кевин заснул, так и не выпустив иглы. Голова опустилась, тёмная прядь упала на лицо. Розалия долго смотрела на неё, затем негромко позвала его.

Он вздрогнул.

— Что? Воды?

Она указала на руку.

Кевин посмотрел на иглу, зажатую возле собственного колена.

— А. Да.

Убрал её в коробку и потёр лицо.

Розалия опустила глаза, пряча улыбку. Он успел её заметить.

— Сплю, — сказал Кевин, положив щёку на ладонь. — Я сплю.

Она снова посмотрела на него и повторила:

— Кевин спит.

— Уже нет.

Он потянулся за кружкой, но та оказалась пустой. Пришлось встать.

Новую фразу Розалия запомнила сразу.

Время для разговоров теперь находилось само. Кевин звал её поесть, спрашивал, не холодно ли, показывал, куда поставить миску. Если видел, что она не поняла, повторял короче и делал то, о чём говорил. Розалия начала различать слова даже тогда, когда он произносил их, отвернувшись к печи.

Больше всего мешали окончания. Один и тот же предмет словно менял имя каждый раз, когда Кевин брал его в руки. «Ложка» вдруг становилась «ложку», кружка — «кружкой». Розалия пыталась повторять в точности, но чем усерднее вспоминала правила, тем дольше молчала.

Кевин понял, в чём дело, когда она трижды начала одну просьбу и так и не закончила.

— Дайте… кружка.

Он сразу подал её.

Розалия посмотрела на посуду в руках.

— Кружку, — осторожно поправилась.

— Да. Я понял.

Он повторил последние слова и показал на себя. Она нахмурилась. Пришлось вернуться к знакомому: Кевин попросил ложку, получил её, кивнул и снова произнёс:

— Я понял.

Потом Розалия сказала ему, как ложка называется на её языке.

Это вырвалось само. Она посмотрела на дерево у него в руке и назвала вещь так, как называла всю жизнь. Кевин поднял глаза.

— Ещё раз?

Розалия повторила.

Он попробовал следом за ней и сразу запутался. Короткое слово требовало непривычного движения языка; Кевин произнёс его по частям, затем соединил. Получилось ещё хуже.

Она закрыла рот ладонью.

— Получилось?

Розалия покачала головой. Повторила медленнее, следя за его губами. Он послушно попробовал снова.

На этот раз она рассмеялась.

Смех вышел коротким, придушенным. Розалия тут же прижала ладонь к боку, но продолжала смотреть на него, и Кевин тоже улыбнулся.

— Совсем плохо?

Она знала последнее слово.

— Очень плохо.

Кевин положил ложку.

— Понятно. Начнём с чего-нибудь полегче.

Розалия отдышалась. Прикрыла глаза на мгновение, потом указала на воду и произнесла другое слово. Он повторил. Она кивнула, всё ещё улыбаясь, и Кевин сказал его ещё раз, уже увереннее.

Вечером она услышала, как он бормочет у печи. Думала, зовёт её, но Кевин мешал кашу и пытался выговорить название ложки.

На этот раз получилось почти правильно.

К деревянной ноге Кевин вернулся на четвёртое утро.

Заготовка лежала возле сундука, завёрнутая в мешковину. Он достал её, сравнил с оставленными на дощечке отметками и долго разглаживал войлок внутри верхней части. Дерево там, где оно могло задеть кожу, приходилось снимать понемногу. Ошибиться было легко; Кевин несколько раз откладывал нож, чтобы заново проверить рукой край.

Розалия сама откинула одеяло, когда он подошёл.

— Можно?

Она кивнула и помогла приподнять подол длинной рубахи.

Кевин устроил опору, придерживая её снизу. Расправил подкладку, подтянул кожаный ремень. Розалия смотрела на его склонённую голову. Обычно в такие минуты ей хотелось угадать, чего он ждёт, и успеть сделать это прежде, чем придётся просить. Сейчас он ждал ответа на простой вопрос.

— Больно?

Она покачала головой. Потом посмотрела на место, где край подкладки собирался складкой.

— Здесь. Больно здесь.

Кевин сразу ослабил ремень.

Снял опору, поднёс ближе к свету и провёл пальцем внутри. Нашёл выступ, которого прежде не заметил.

— Хорошо, что сказали.

Она поняла только «хорошо», но увидела, что он снова берётся за нож. Следующую примерку Кевин начал с того же места. Розалия провела по нему пальцем и кивнула.

Подниматься в тот день не стали. Она посидела с деревянной ногой, привыкла к весу, попробовала немного переместить её. Кевин помог снять ремни и внимательно осмотрел кожу. Один край всё-таки оставил красный след.

До вечера он переделывал подкладку.

Утром Розалия поднялась с постели и впервые опустила деревянный конец на пол.

Звук оказался негромким. Она почему-то ждала, что будет громче.

Кевин стоял сбоку. Одной рукой придерживал её за талию, другую держал наготове. Розалия опиралась на широкую перекладину палки основанием ладони и смотрела вниз. Правая ступня оставалась немного впереди. Нужно было перенести часть веса, дать дереву принять его и только потом попробовать двигаться.

Она знала, как трудно удержаться на одной ноге. За два года после увечья тело научилось искать стену, выступ, чужой рукав. Теперь под ней было что-то ещё, и поверить этому оказалось неожиданно тяжело.

Кевин не торопил.

Розалия понемногу ослабила правое колено. Почувствовала давление подкладки. Остановилась, прислушиваясь к себе.

Опора держала.

Она подняла глаза на Кевина. Он смотрел на её лицо, ожидая, не придётся ли сразу усадить её обратно.

— Хорошо, — сказала Розалия.

Он чуть ослабил руку.

Первый шаг получился слишком длинным. Деревянный конец задел выступающую половицу, и она замерла, вцепившись в перекладину. Кевин помог вернуть опору ближе. Показал носком сапога короткое движение.

Со второй попытки получилось.

Розалия переставила палку, осторожно подвела правую ногу. Из окна на доски падал свет; край светлого пятна теперь оказался позади её пятки. Она посмотрела на него и сделала ещё одно движение, прежде чем Кевин предложил вернуться.

— Ещё.

Он услышал просьбу, но заметил и то, как задрожала рука на перекладине.

— После отдыха.

Розалия хотела возразить. Не нашла нужных слов, сердито выдохнула и позволила усадить себя. Кевин спрятал улыбку, наклоняясь к ремням.

Прежде она соглашалась на всё, даже не дослушав его.

К концу первой недели они уже доходили до стола. Кевин придвинул к его торцу сундук, вплотную к стене, положил на крышку сложенное одеяло. Подушку устроил так, чтобы Розалия могла откинуться на неё спиной. Изба была тесной и прежде, а теперь приходилось следить за каждой вещью. У печи больше нельзя было бросать кочергу поперёк прохода. Мешок со стружкой переехал под стол, сапоги Кевин ставил к стене. Розалия однажды указала на выступавшую ножку табурета, и он подвинул его, даже не подумав спорить.

За едой они сидели напротив друг друга.

Розалия всё ещё ела медленно. Кевин разваривал крупу, растирал её, добавлял бульон; рыбу пока оставлял себе. Она могла уже почти без боли пить маленькими глотками, но жевать не пробовала. Иногда уставала рука. Тогда Розалия клала ложку на край миски, немного отдыхала и бралась за неё снова.

Сидеть здесь ей нравилось больше, чем на кровати. Было видно, что делает Кевин. Можно было придвинуть к нему соль, следить, как он чинит ремешок, самой потянуться за чистой тканью. После обеда он иногда оставался за столом, хотя посуда уже была убрана и ничего не требовало, чтобы он продолжал сидеть.

Однажды Розалия подняла на него глаза.

— Что?

Кевин не сразу понял, что она спрашивает о его взгляде.

— Ничего. Задумался.

Она повторила новое слово про себя и вернулась к ремешку, который он дал ей подержать.

Порезы уже стянулись, и Кевин начал снова выходить к ближним петлям. Дальние снял: пока хватало работы у дома. Прежде чем открыть дверь, поднимал крышку футляра и касался пальцами рукояти палочки.

Розалия провожала его словами:

— Скоро домой?

— Скоро.

Дожидаться она предпочитала у стола. Кевин оставлял рядом воду и еду. Иногда, вернувшись, заставал её задремавшей, с головой на сложенных руках. Тогда тихо снимал сапоги и успевал подложить дрова прежде, чем она просыпалась.

На девятый день Розалия сама налила себе воды.

Кевин был под навесом. Она слышала, как он передвигает поленья, отбирая сухие из середины поленницы. Кружка стояла пустой, а кувшин — на другом конце стола. Позвать его было легко. Розалия уже открыла рот, но посмотрела на палку возле колена.

Сначала нужно было встать.

Она придвинулась к краю сундука, упёрлась ладонью в перекладину палки и поднялась, перенося вес понемногу. От движения заныл бок. Розалия выждала, пока боль утихнет, и переставила палку.

До кувшина удалось добраться, держась свободной рукой за стол. Она развернулась к нему боком, убедилась, что деревянная нога не скользит, и прислонила палку к столу. Придвинула кружку. Кувшин был небольшой: Кевин специально не наполнял его доверху. Однако взять за ручку не получилось. Пальцы не желали складываться так, как требовалось.

Розалия попробовала иначе. Прижала кувшин к краю ладонью, обхватила второй рукой снизу и осторожно наклонила, оставив донышко на столе.

Вода попала на ободок. Она чуть сдвинула кружку.

Теперь струя лилась в середину.

Розалия выпрямила кувшин и постояла, глядя на воду. В кружке было меньше половины. Несколько капель собрались на досках, одна висела под носиком.

Она выпила стоя, опираясь бедром на стол. Вода была прохладной. Розалия проглотила ещё немного и поставила кружку. Хотелось налить снова, хотя жажды уже не было.

Открылась дверь.

Кевин вошёл с дровами и остановился, увидев её на ногах. Она заметила, как он переменил хват, собираясь бросить охапку и подойти.

— Я сама.

Он остался у печи.

Розалия перевела дыхание. Подвинула кружку вдоль стола, взялась за палку и медленно вернулась к сундуку. Кевин сложил дрова, но не отвернулся, пока она не села.

— Далеко стоит? — спросил он, показывая на кувшин.

Она посмотрела на место, где оставила его.

— Здесь хорошо.

Он кивнул и вернулся к печи.

Розалия провела пальцем по влажной стенке кружки. Руки немного дрожали. Нужно было отдохнуть, прежде чем снова подняться и добраться до кровати; спина уже уставала держаться прямо.

Но воду она налила сама.

Позже, когда Кевин снимал деревянную ногу, Розалия попросила оставить её рядом.

— Утром ещё ходить.

Он поставил опору у изголовья и положил ремни так, чтобы они не спутались.

Из Сивого Брода Кевин вернулся на следующий день, когда Розалия уже успела поесть.

Она сидела за столом и пыталась расправить спутанный конец нитки. Прежде чем уйти, он показал, как наматывать её на пустую катушку. Теперь половина была намотана, а оставшаяся петля упрямо затягивалась при каждом движении.

— Вернулся, — сказал Кевин, входя.

— Вижу.

Он остановился, потом усмехнулся и стянул шапку.

— И хорошо.

Розалия подняла на него глаза. Это слово он сам часто говорил ей, когда она показывала что-нибудь совсем очевидное. Теперь она попробовала произнести его с такой же интонацией и осталась довольна тем, как он посмотрел на неё.

Кевин поставил мешок возле сундука. Достал крупу, свёрток полотна, новые ремни. Один ремень сразу сравнил со старым креплением на её опоре и отложил к инструментам. На дне мешка осталось что-то ещё.

Розалия ждала, что он сейчас уберёт покупки и подойдёт помочь с ниткой. Но Кевин принёс к столу два маленьких горшочка, затянутых тканью.

— Это вам.

Она посмотрела на его руки.

Он развязал один горшочек. Внутри оказалась густая светло-жёлтая масса. Кевин помешал её чистой ложкой, проверил, не попадаются ли твёрдые кусочки, и подвинул к Розалии.

— Яблоки. С мёдом.

Она поняла только последнее слово. Кевин показал на горшочек и повторил название фруктов. В деревне он выбирал то, что можно было есть с ложки, не пытаясь жевать; протёртые печёные яблоки подошли лучше всего. Во втором горшочке было сливовое повидло.

Розалия опустила нитку на стол.

Ложку он положил рядом. Она взяла её сама, набрала совсем немного и осторожно поднесла ко рту.

Сначала почувствовала мёд. Потом яблочную кислинку. Лакомство было ещё холодным после дороги, но язык быстро согрел его, и вкус стал сильнее. Розалия замерла с ложкой возле губ.

Кевин подумал, что больно, и уже наклонился к ней, когда она зачерпнула ещё.

Она смотрела в горшочек. Губы чуть приподнялись в уголках, а уши под зелёными прядями едва заметно дрогнули. Кевин не сразу понял, что увидел. Она проглотила ещё немного, и движение повторилось: короткое, невольное, от которого неровные пряди возле висков слегка качнулись.

Он улыбнулся.

Оказывается, она так умела.

Розалия подняла глаза и протянула ложку к нему.

— Вы тоже.

Кевин взял свою ложку, попробовал. Яблоки были хорошими. Он давно не покупал ничего подобного: возле прилавка всегда находилось что-то нужнее.

Розалия наблюдала за ним, ожидая, понравится ли.

Кевин снова посмотрел на её уши. Взгляд задержался на заживших краях. Улыбка ослабла. Представилась чужая рука с ножом возле этой головы, и он стиснул черенок ложки. Несколько мгновений смотрел на свои побелевшие пальцы, прежде чем разжать их.

Он положил ложку.

— Не вкусно? — спросила Розалия.

Кевин посмотрел ей в лицо. Она ждала ответа, чуть склонив голову. На нижней губе остался светлый след мёда.

— Вкусно. Очень.

Он подвинул ей чистую ткань и снова взял ложку.

Розалия вытерла рот. Потом указала на второй горшочек.

— Это тоже мне?

— Тоже.

Она провела пальцем по узелку, которым была стянута ткань. Не стала развязывать. Поставила горшочек возле своего места, повернула так, чтобы узел был к ней, и вернулась к яблокам.

Кевин смотрел, как она ест. Теперь уже медленно, понемногу, задерживая ложку во рту. Когда-то ему приходилось отнимать миску, чтобы она успела перевести дыхание. Сейчас Розалия сама остановилась, хотя на дне ещё оставалось.

— Потом, — сказала она.

Кевин накрыл горшочек. На ночь убрал оба в прохладные сени.

Вечером Розалия ещё раз попробовала выговорить слово «яблоко». Не справилась со стечением звуков и сердито качнула головой. Кевин произнёс его медленнее. Она повторила, на этот раз удачно, и тут же напомнила ему название ложки на своём языке.

Он ошибся на прежнем месте.

Розалия начала смеяться ещё до того, как он закончил.

Через несколько дней она попросила у него зеркало.

Кевин снял его с полки. Хотел подержать перед ней, но Розалия указала на подоконник. Там было светлее. Он подставил под потемневшую рамку деревянный брусок, придвинул табурет. Когда Розалия уселась, вернулся к столу.

Она долго смотрела на себя.

У брови остался тонкий след от рассечения. Синяки на скулах побледнели, под одним глазом ещё виднелось желтоватое пятно. Лицо было чужим от худобы, но, когда Розалия чуть нахмурилась, между бровями появилась знакомая складка.

Она отвела глаза от отражения и взяла гребень.

Расчёсываться приходилось короткими движениями. Несколько прядей не хотели лежать рядом с остальными: слишком короткие, обрезанные в разное время. Розалия пригладила их ладонью, потом посмотрела на полоски ткани возле Кевина.

— Дайте синюю. Вот эту.

Он подал узкую тесьму, которую собирался пустить на завязки. Розалия попробовала стянуть ею волосы с боков. Перед зеркалом удалось уложить их как хотелось, но завязать узел за затылком пальцы не позволяли. Стоило перенести туда вторую руку, как пряди распадались.

Кевин встал, когда она позвала.

— Помогите. Здесь держать.

Она показала, где, и осталась сидеть к нему спиной. Он собрал пряди, принял тесьму. Розалия придерживала один конец, пока он завязывал другой.

— Не туго?

— Хорошо.

Кевин подровнял концы. Розалия посмотрела в зеркало, немного повернула голову, проверяя сбоку. Потом обернулась к нему.

— Красиво?

Он собирался сразу ответить. Вместо этого посмотрел на её открытый лоб, на голубые глаза под неровно отросшей прядью. Она чуть улыбалась. Ждала, что он скажет о тесьме, и от этого простого ожидания Кевин вдруг смутился.

Его рука оставалась возле её плеча. До лица было так близко, что он различал светлые волоски у виска.

— Да, — сказал он. — Вам идёт.

Розалия коснулась узла, повернулась к зеркалу. Кевин убрал руку и вернулся за стол.

Несколько мгновений смотрел на лежавший перед ним ремень, не помня, зачем взял его. Потом нашёл нож и попробовал продолжить работу.

За спиной Розалия тихо повторила новое выражение. Ей, видимо, хотелось запомнить его целиком.

Кевин провёл лезвием по уже обрезанному краю, заметил это и отложил нож. Когда он снова взглянул на окно, она поймала его взгляд в зеркале.

Розалия улыбнулась ему через зеркало.

К концу недели стук деревянной ноги стал для Кевина обычным звуком.

Он слышал его, когда Розалия подходила к столу, возвращалась к постели или добиралась до окна. Ходила она понемногу, с палкой, всё ещё отдыхая после каждого перехода. Ремни застёгивал Кевин; самодельную опору приходилось поправлять почти каждый день. Зато за кружкой она больше его не звала.

Однажды он вошёл и застал её возле печи. Розалия стояла боком, опираясь на край стола, и грела свободную ладонь. Она подвинулась, когда Кевин протянул к теплу озябшие руки. Немного постояли рядом. Потом Розалия взяла палку и вернулась к своему месту. Когда он проходил мимо, коснулась его рукава.

— Вы воду хотите?

Кевин посмотрел на кувшин.

— Да. Спасибо.

Розалия налила ему, придерживая посуду обеими руками. Подвинула кружку по столу и занялась своим гребнем: с утра между зубьями застрял узелок волос. Кевин выпил воду стоя. Потом сел напротив неё, хотя собирался сразу заняться поленьями под навесом.

Они долго разбирали слова «хочу» и «надо». Кевин объяснял их хуже, чем названия вещей. Показывал на кружку, на дрова за дверью, пробовал составлять короткие фразы. Розалия слушала, иногда останавливала его движением руки и просила повторить.

В конце концов указала на горшочек с яблоками.

— Я хочу ещё.

— Вот. Правильно.

Он подвинул лакомство, но она покачала головой, улыбнулась и вернула горшочек на место.

— Потом хочу.

Кевин засмеялся. Розалия всё ещё путала окончания, зато всё чаще заставляла его откладывать работу.

В тот вечер она сама добралась от стола до кровати. Он шёл рядом, держа в руках гребень и зеркало, которые она попросила перенести. На последнем шаге Розалия придержалась за его плечо. Кевин помог ей повернуться и сесть. Она продолжала говорить о тесьме: узел за затылком мешал лежать, нужно было развязать.

Он поставил вещи, освободил волосы. Розалия наклонила голову, давая ему добраться до затянувшейся петли. Потом потёрла затылок и с облегчением выдохнула.

— Спасибо.

Кевин сел на табурет, чтобы снять ремни с деревянной ноги.

Розалия смотрела, как он работает. В свете лампы был виден розовый след на предплечье. Рана уже закрылась, и повязку он больше не носил. На рукаве возле локтя темнела старая заплатка, которой она прежде не замечала.

Он поднял глаза, спрашивая, не тянет ли кожу.

— Хорошо, — ответила она.

И поняла, что хочет сказать ему больше.

Нужные слова на её языке сразу находились. Можно было объяснить всё, ни разу не запнувшись. А здесь приходилось выбирать из того, что они повторяли за столом, возле окна, над миской с остывающей кашей. Розалия уже не раз пробовала составить длинную фразу про себя. Каждый раз в середине обнаруживалось место, через которое она не могла перебраться.

Кевин снял опору, расправил мягкую подкладку. Поставил возле изголовья, как она просила. Потом поднялся, собираясь постелить себе на полу.

Розалия протянула руку.

Его пальцев удалось коснуться прежде, чем он отвернулся. Кевин остановился, посмотрел на неё. Она осторожно обхватила его ладонь обеими руками и опустила их к себе на колени.

Он остался возле кровати.

— Что, Розалия?

Она смотрела на их руки. Под её пальцами была тёплая шершавая кожа. За последние дни он столько раз помогал ей подняться, придерживал за пояс, поправлял рукав, а она всё чаще замечала его прикосновение уже после того, как продолжала начатое движение или заканчивала фразу.

Эту руку можно было взять самой.

Розалия подняла голову.

— Мне здесь хорошо.

Кевин не ответил. Она увидела, как изменилось его лицо, и на мгновение задумалась, правильно ли сказала. Но он сел, оставив руку в её ладонях.

— Мне тоже.

Она знала оба слова. Всё равно повторила их про себя, чтобы не ошибиться.

Кевин ждал. Розалия провела большим пальцем по его ладони, собираясь с силами для нескольких последних слов. Хотелось, чтобы он услышал их как следует, даже если голос снова станет слишком тихим.

— Спасибо, Кевин. За всё.

Он осторожно повернул ладонь, поддерживая её искривлённые пальцы снизу. Розалия позволила ему это сделать и чуть придвинулась к краю постели.

— Пожалуйста, — сказал он.

За потолком переступил сокол, устраиваясь на ночь. Розалия подняла глаза, прислушалась и снова посмотрела на Кевина. Уголки её губ дрогнули, словно она вспомнила что-то смешное, но говорить больше не стала.