Глава 11: Перековка
День под промасленным брезентом был длиннее, чем любая ночь, проведенная Акио в аду.
Снаружи светило солнце. Он слышал, как поют птицы, как тает и капает с сосен снег. Жизнь шла своим чередом. А он лежал в пыльной, вонючей темноте, как загнанный в нору больной зверь, и смотрел на то, что осталось от его ног.
Они были обуглены. От колен до лодыжек. Плоть почернела, покрылась волдырями, которые лопнули, сочась плазмой, и теперь представляла собой одно сплошное, обугленное месиво.
Урокодаки был прав. Здесь, на Горе Сагири, его регенерация была... человеческой. Демоническая кровь, лишенная связи со скверной, едва сочилась, медленно, мучительно пытаясь восстановить сожженную плоть. Это не было регенерацией. Это было просто заживление. Медленное, зудящее, агонизирующее. Его ноги были одним сплошным ожогом, и он чувствовал каждый квадратный дюйм этой боли.
К боли физической добавился голод.
Шесть ночей. Шесть ночей он подавлял в себе зверя. Теперь зверь, ослабленный, раненый, загнанный в угол, просыпался. Он требовал. Он не шептал — он кричал. Он требовал крови, чтобы исцелить эту боль, чтобы восстановить силы. Он рисовал в воображении Акио картины: олень, которого он учуял в лесу, теплая, парная кровь...
Акио сжал зубы так, что они заскрипели.
«Если может она, смогу и я».
Он думал о Незуко. Она была в безопасности. Она была в подвале, в темноте, предоставленная сама себе. Урокодаки позаботился о ней? Или он просто запер ее, как зверя, пока разбирался с "настоящей" угрозой — с ним?
Он вспомнил, как она встала между ним и Гию. Как она, новорожденный демон, инстинктивно защищала его. Как она встала между ним и Урокодаки, защищая старика от его гнева.
Она, не имея ни голоса, ни разума, ни опыта, была чище и сильнее его.
«Ты — высокомерен».
«Ты — сломанный меч».
«Ты не достоин ее защищать».
Каждое слово Урокодаки было гвоздем, вбитым в его гордыню. Старик сломал его. За один час он уничтожил то, что Акио строил три года — образ Ронина Тени, непобедимого мстителя, Тринадцатой Луны. Он содрал с него эту фальшивую кожу и оставил под солнцем... просто человека. Испуганного, обожженного, сломленного.
Акио лежал в этой темноте, и слезы унижения и ярости, которые он сдержал утром, смешались с потом и грязью. Он был разбит.
«Ты будешь спускаться и подниматься... пока не сможешь сделать это дважды до рассвета».
Это было невозможно. Не на этих ногах. Это был не приказ. Это была насмешка.
«Для человека — невозможно. Для демона — невозможно. Но для тебя... это должно стать просто разминкой».
Он не шутил. Он был серьезен.
Акио закрыл глаза. Голод ревел. Боль пылала. А в центре этого урагана, в его душе, разгорался новый, тихий огонь. Это не было его холодным, ядовитым Адским Пламенем. Это было что-то другое. Что-то упрямое.
Он не был достоин ее защищать. «Ты прав, старик».
Он был сломанным мечом. «Ты прав».
Он был высокомерным дураком. «Прав».
Но он все еще был здесь. Он все еще дышал. И она — там. Ждала его.
«Я не могу исцелить твою кровь. Но я могу перековать твой дух».
Акио сжал кулаки. «Хорошо, — подумал он, обращаясь к старику, который наверняка сидел наверху, в своей теплой хижине. — Хорошо, Урокодаки. Ты хотел кузницу? Ты ее получил. Давай. Перекуй меня».
Он не будет просить о помощи. Не снова. Он не будет жаловаться. Он не будет отступать. Он возьмет эту невыполнимую задачу и сделает ее. Или умрет.
Солнце село.
Акио почувствовал это по тому, как холодный ночной воздух просочился под брезент. Он откинул тяжелую ткань.
Ночь была ясной. Миллиарды звезд смотрели на него сверху вниз.
Он сел. Мир качнулся от боли. Он посмотрел на свои ноги. Это было месиво из почерневшей кожи, волдырей и крови.
Он взял палку, которую оставил ему Урокодаки. Опираясь на нее, он встал.
Крик застрял у него в горле, превратившись в глухой, сдавленный стон. Ощущение было такое, словно он встал босыми ногами на раскаленные угли.
Он стоял, дрожа, опираясь на палку. Гора смотрела на него.
— Я иду, — прошептал он в темноту.
Он сделал первый шаг.
Агония. Чистая, белая, слепящая. Он стиснул зубы так, что крошки эмали посыпались в рот.
Второй шаг. Он чуть не потерял сознание.
Третий.
Он пошел. Вверх. Обратно по тропе, усеянной ловушками, которые он теперь должен был обходить, будучи не в силах даже нормально идти, не то что прыгать.
Он шел, опираясь на палку. Каждый шаг был пыткой. Каждый шаг был отдельным решением. Каждый шаг был новой горой. Он хромал. Он полз. Он падал на колени, взвывая в снег, и снова поднимался.
Через час он был всего в ста метрах от подножия. Его тело кричало "Стой!". Его демоническая кровь умоляла "Убей! Выпей! Исцелись!". Его человеческий дух, сломленный и униженный, шептал "Сдавайся".
Он остановился, прислонившись лбом к холодному стволу сосны. Он дрожал. «Я не могу. Это невозможно».
И тут он услышал.
Скреб-скреб.
Он поднял голову. На вершине горы, на том самом уступе, где утром он потерпел поражение, в лунном свете стоял Урокодаки.
А рядом с ним...
Маленькая фигурка.
Незуко.
Старик вывел ее из подвала.
— Акио Кагеяма! — голос Урокодаки разнесся по горе, усиленный эхом. — Ты был прав! Она голодна!
Акио замер.
— Я держу ее. Но она смотрит на меня! Она голодна, Акио!
Скреб-скреб. Это был звук, с которым ее ногти царапали камень.
— Ты ее защитник! — кричал Урокодаки. — Ты ее семья! Так иди сюда! Иди сюда и контролируй ее!
Он лгал. Акио знал, что Урокодаки лжет. Незуко не нападет. Он проверил ее. Он знал.
Это была еще одна уловка. Еще один жестокий, безжалостный урок.
— Иди сюда, Акио! — кричал старик. — Или я сам ее убью! Как Истребитель! Чтобы она не мучилась!
Акио посмотрел на свои ноги. На палку. На тысячу ярдов непроходимой, усеянной ловушками горы. И на нее, стоящую там, в лунном свете, как приманка.
— Ты... — прорычал Акио. — ...бесчеловечный... ублюдок...
Он отбросил палку.
Он больше не будет хромать. Он будет бежать. Ему плевать на боль. Ему плевать на ловушки.
Он взревел. Это был рев не демона, а человека, у которого отняли все, кроме его ярости.
Он бросился вверх по склону.