— Пора и тебе жениться, Гриша, — сказал Филипп без церемоний. — Это пристойно, это порядок. Я сам помогу подобрать партию. Ты ведь не против, если я этим займусь?
Григорий негромко откашлялся. Голос всё ещё оставался хриплым после недавнего приступа, и даже простое движение в груди отзывалось неприятной тяжестью.
— Мне не особенно сейчас хочется связывать жизнь с кем-то.
Он произнёс это спокойно, почти безучастно, будто говорил о погоде.
Но собственные уши уловили в этих словах то, чего, вероятно, не услышал никто другой. За короткой фразой пряталось слишком многое. Семь лет походов научили его жить рядом с людьми и не подпускать их близко. Солдат можно было потерять за одно утро. Командира могли перевести в другой гарнизон одним приказом. Привычка держать расстояние незаметно приросла к нему крепче любого доспеха.
Дом требовал совсем другого. Дом ожидал постоянства. Этого Григорий уже не умел.
Филипп только усмехнулся.
— Это сейчас тебе так кажется, — он говорил легко, словно вопрос давно был решён. — Ты же хочешь, чтобы я сам нашёл для тебя пару? Серьёзно! Я знаю несколько семей, из тех, что уважают честь и... — он на мгновение задумался, подбирая выражение, — ну, ты же знаешь.
Григорий невольно покачал головой.
Ничего он не знал.
Когда-то подобные разговоры казались бесконечно далёкими. Потом началась служба. Затем война. Годы складывались один к другому так плотно, что между ними не оставалось места для чего-либо ещё.
Он вдруг поймал себя на мысли, что даже не представляет собственного дома. Ни казармы, ни походной палатки, ни комнаты в крепости Южных Врат.
Настоящего дома.
В груди появилось неприятное ощущение, похожее на холодную пустоту.
Филипп между тем продолжал, уже мысленно перебирая каких-то дочерей герцогов, графов и старых дворянских домов, словно составлял перечень лошадей перед турниром.
— Есть одна семья... Нет, пожалуй... Хотя...
Григорий почти видел, как тот всерьёз начинает строить планы. Он знал этот взгляд.
Ещё детьми Филипп так убеждал его ввязаться в очередную затею. Если принц что-то решил, останавливаться он не любил.
За спиной раздались шаги.
Не торопливые, уверенные.
Чья-то ладонь спокойно легла Григорию на плечо так просто, словно человек заранее знал, что имеет на это право.
— Филипп, не донимай Гришу.
Голос был низким, ровным и совершенно лишённым церемоний.
Григорий обернулся.
Чёрные волосы. Высокий рост.
Лицо стало взрослее, резче, но глаза остались прежними — спокойными, внимательными, будто постоянно взвешивали окружающих без лишнего шума.
— Джон...
На губах сама собой появилась слабая улыбка.
Джонатан, никогда не любивший лишних приветствий, ответил коротким кивком и первым делом осторожно забрал маленького Адама из рук Григория.
— Идём, молодой господин.
Мальчик без всякого сопротивления позволил поставить себя на пол. Едва коснувшись подошвами плитки, он тут же сорвался с места и бросился к служанкам, снова превращаясь в маленький вихрь рыжих волос и звонкого смеха.
Джонатан проводил его взглядом лишь мгновение.
Потом перевёл глаза на сводного брата.
— Братец, тебя ищут камердинеры на втором этаже. Что-то не поделили с прибывшими артистами.
Филипп шумно выдохнул.
— Именно сейчас?
— Именно сейчас.
Наступила короткая пауза.
Григорий не смог понять, что именно промелькнуло между братьями. Оба говорили спокойно. И даже слишком спокойно. Но под этой внешней ровностью будто проходила тонкая трещина, которую нельзя было увидеть.
Филипп чуть дольше обычного смотрел на Джонатана. Потом всё-таки кивнул.
— Ладно. Но мы ещё не закончили.
Он ткнул пальцем в сторону Григория.
— Я к этому разговору вернусь.
— Уже страшно, — сухо ответил тот.
Филипп рассмеялся настоящим смехом, таким же, каким смеялся мальчишкой. И почти сразу исчез среди людей с папками, свитками и бесконечными вопросами, которые, казалось, тянулись к нему со всех сторон.
Григорий ещё несколько секунд смотрел ему вслед. Потом рядом остался только Джонатан.
Суета большого зала сразу стала будто дальше, она никуда не исчезла, но уже не давила.
Джон всегда обладал странной способностью отделять разговор от окружающего шума даже посреди дворца и даже среди сотен людей.
— Пойдём.
Он не стал объяснять. Просто развернулся.
Григорий последовал за ним.
Они свернули в боковой коридор, где становилось заметно тише. Толстые ковры приглушали шаги. Высокие окна пропускали мягкий дневной свет, и красные стены здесь уже не казались столь тяжёлыми. Несколько слуг поспешно поклонились принцу и исчезли за ближайшей дверью.
Джонатан остановился. Посмотрел на Григория внимательно. Так внимательно, что тому захотелось поправить воротник, хотя он понимал — дело вовсе не в одежде.
Ладонь Джона снова легла ему на плечо.
— Ты ужасно выглядишь, — Без насмешки, без жалости, и именно поэтому эти слова прозвучали успокаивающе.
Григорий криво усмехнулся.
— Я начал праздновать пораньше. Вчера было много причин и мало воздержания.
Джонатан даже не изменился в лице. Несколько мгновений молчал, а потом небрежно махнул рукой.
— Не оправдывайся. Мне глубоко плевать.
Григорий тихо рассмеялся, получилось сипло, но искренне.
Эта грубоватая прямота оказалась неожиданно приятной.
За годы службы он слишком привык к осторожным разговорам. Офицеры редко говорили то, что действительно думали. Подчинённые ещё реже. Каждый опасался сказать лишнее.
Джонатан никогда этого не умел и, кажется, даже не пытался научиться.
Григорий посмотрел на него внимательнее. Время изменило и его. Черты лица стали жёстче, плечи шире, но держался он всё так же прямо.
Когда-то, ещё в детстве, казалось совершенно естественным, что именно Джон оказывается первым почти во всём. Он быстрее осваивал фехтование, легче разбирался в книгах, увереннее собирал вокруг себя людей. Даже мальчишеские игры почему-то сами собой превращали его в предводителя.
Их общий наставник нередко качал головой, говоря, что такому юноше впору вести за собой полк.
Ричард Честер никогда не скрывал своего расположения к старшему сыну. Это тоже помнил весь двор.
Горожане любили Джонатана за прямой нрав. Солдаты уважали за отсутствие высокомерия.
Но существовало обстоятельство, перед которым меркли все достоинства.
Его мать не была супругой наследного принца. Она умерла вскоре после рождения сына. О её смерти при дворе говорили редко и всегда вполголоса. Григорий ещё мальчишкой чувствовал, что взрослые намеренно обходят эту тему.
Происхождение Джона оставалось тем камнем, который невозможно было убрать с дороги. Каким бы талантливым он ни был, наследником престола считался Филипп. И оба брата прекрасно это понимали.
Возможно, именно поэтому между ними иногда возникала едва уловимая прохлада.
Не открытая вражда. Что-то значительно сложнее.
— На что смотришь? — спросил Джонатан.
— Думаю.
— Бросай.
— Почему?
— Потому что после войны люди слишком много думают.
Григорий снова усмехнулся:
— А ты изменился меньше, чем мне казалось.
— Это плохо?
— Скорее хорошо.
— Рад, что ты вернулся, — произнёс Джонатан наконец.
Джонатан шёл впереди уверенно, не оглядываясь. Казалось, он знал каждый поворот, каждую дверь, каждую нишу между колоннами. Григорий не задавался вопросом, куда именно они направляются. После семи лет службы он привык доверять тем немногим людям, которых считал своими.
— Как учёба за границей? — спросил Григорий, понизив голос, когда они свернули ещё в один коридор. Здесь шаги уже не тонули в общем гуле дворца, а отзывались приглушённым эхом под высокими сводами.
Лицо Джона заметно смягчилось. Это произошло лишь на мгновение, но Григорий успел уловить перемену. Обычно прямые, почти суровые черты словно отпустило внутреннее напряжение.
— Закончил в прошлом году, — ответил Джонатан. — Если коротко, книг оказалось больше, чем я предполагал.
Он усмехнулся одним уголком рта.
— А профессора упрямее любого генерала.
Григорий негромко хмыкнул.
Это прозвучало настолько обыденно, что невольно представилась совсем другая жизнь. Пока он месил сапогами южную грязь, просыпался под сигнальные рожки и разбирал донесения о потерях, Джон проводил вечера над трактатами, изучал международное право, старые договоры, спорил с людьми, для которых главным оружием были не клинки, а доводы.
Империя.
Даже само это название всегда звучало далеко.
Самое сильное государство материка. Страна, куда отправляли лучших молодых дворян Леора, если желали сделать из них дипломатов, советников или государственных мужей.
— Иногда казалось, — продолжил Джон, — что половина занятий существует только затем, чтобы научить терпению. Один профессор мог три часа обсуждать единственное предложение древнего договора. Потом объявлял, что все ошибались, и заставлял начинать сначала.
— Ты спорил?
— Конечно.
— И?
— Несколько раз меня выставляли за дверь.
Григория это почему-то рассмешило.
— В этом я тебя узнаю.
— Еще бы.
Несколько шагов они прошли молча.
Мимо пронесли свёрнутые ковры. Где-то дальше хлопнула дверь. Из открытого окна тянуло прохладой, в которой ощущался влажный камень после недавнего дождя.
— Там же я встретил жену, — сказал Джон неожиданно просто.
Он произнёс это так, будто сообщал самую обычную подробность.
— Она училась со мной. Не дворянка, хотя семья достойная. Спокойная. Но если считает, что права, переубедить невозможно.
В голосе появилась едва заметная теплота.
— Мне это понравилось.
Григорий внимательно посмотрел на друга.
Джон рассказывал без лишних украшений. Не старался произвести впечатление. Каждое предложение было коротким, почти сухим. Но именно поэтому за ними ощущалось что-то гораздо большее. Долгие разговоры. Совместные прогулки. Просьба к Ричарду о дозволении на брак. Ожидание ответа. Дом, который постепенно становился настоящим.
— Нашему сыну уже два года, — продолжил он. — А теперь ждём второго ребёнка.
Григорий медленно кивнул.
Ему показалось удивительным, насколько по-разному текло время.
Для него семь лет превратились в походы, караулы, вылазки и бесконечные дороги.
Для Джона в университет, жену и детей.
Будто жили не в одном мире.
— Вот так, — негромко произнёс Джонатан. — Мы оба вернулись совсем не теми, кем уходили.
Григорий невольно улыбнулся.
— Похоже, из нас троих только я остался холостым.
Джон коротко хмыкнул и легко толкнул его локтем.
— Не только ты. Наш младший тоже им числится.
Имя даже произносить не пришлось.
Карл.
Перед глазами сразу возникло лицо младшего из братьев Честер. Когда-то шумный мальчишка, постоянно оказывавшийся там, где происходило что-нибудь интересное. Теперь рыцарь Церкви Суда.
Паладин.
Григорий помнил день, когда услышал, что Карл принял обет. Тогда эта новость показалась почти невероятной.
Из всех троих именно Карл меньше всего напоминал человека, добровольно связывающего себя суровыми церковными правилами. Теперь же мысль о том, что они с ним одинаково оставались неженатыми, выглядела почти забавно.
Только между ними существовала огромная разница. Карл сам выбрал безбрачие, а Григорий никогда всерьёз об этом не задумывался.
Они поднялись по широкой лестнице.
Чем выше становились этажи, тем тише делался дворец. Исчезали слуги с подносами, пропадал шум кухни, всё реже встречались придворные.
Джон свернул в длинный проход, освещённый высокими окнами. Лишь теперь Григорий понял, что они идут вовсе не бесцельно. Друг явно вёл его куда-то.
Некоторое время они молчали, потом Джонатан неожиданно заговорил:
— Думаешь, это случайно, что Филипп начал разговор о твоей женитьбе?
Григорий поднял глаза.
— Разве нет?
— Нет.
Ответ прозвучал сразу.
Без колебаний.
Джон остановился возле одного из окон. За стеклом открывался внутренний двор Алого замка, где слуги уже устанавливали длинные столы для вечернего торжества.
Он некоторое время смотрел вниз, словно собираясь с мыслями.
— Филипп повторяет то, что постоянно слышит вокруг.
Григорий почувствовал, как внутри медленно возникло неприятное напряжение.
— О чём ты?
Джон повернулся.
— Отец хочет тебя женить.
Несколько мгновений Григорий просто смотрел на него.
Слова оказались слишком неожиданными.
— Что?
— Политический союз.
Джонатан произнёс это спокойно.
— Подходящая семья. Полезные связи. Укрепление положения короны. Всё вполне привычно для двора.
Григорий медленно снял очки, провёл пальцами по переносице и снова надел их. Будто хотел выиграть несколько лишних секунд.
— Ты уверен?
— Да.
Ответ снова последовал без промедления.
— Я слышал разговоры. Не один раз.
В груди неприятно потяжелело. Совсем недавно он отдавал приказы, определявшие судьбы рот и батальонов. Теперь оказалось, что похожие решения кто-то готов принимать уже за него самого.
Он вдруг ясно вспомнил, сколько раз офицеры получали новые назначения, не успев даже собрать вещи. Тогда это казалось естественным порядком службы. Теперь тот же порядок незаметно подбирался к его собственной жизни.
— Я ведь не вещь, — тихо произнёс он.
Джонатан внимательно посмотрел на него.
— Для Ричарда ты воспитанник, герой войны и будущий герцог. Всё одновременно. Такие люди редко принадлежат только себе.
Эти слова прозвучали устало, словно Джон говорил о давно известном устройстве мира.
Григорий медленно отвернулся к окну.
Во дворе уже раскладывали белые полотна на длинных столах. Несколько человек проверяли крепления знамен. Всё происходило спокойно, размеренно, словно вечер давно существовал в будущем и теперь лишь приближался.
— Филипп же всегда спорил с отцом, — сказал он наконец. — Разве сейчас он делает иначе?
На лице Джона появилась короткая усмешка.
— Он спорит и сейчас. Просто ты ещё этого не видел.
Он помолчал.
— Если узнает, что отец действительно решил подобрать тебе супругу без твоего участия, почти наверняка попытается вмешаться.
— А ты?
Джон слегка пожал плечами.
— Я предупреждаю тебя.
Григорий долго молчал.
Мысль о том, что после семи лет войны его ждёт уже другое сражение, только без оружия и строя, казалась почти нелепой.
Но тяжесть в груди становилась всё ощутимее.
Джонатан вновь двинулся вперёд.
— Пойдём, — сказал он спокойно. — Мы почти пришли.
Только теперь Григорий заметил, что они остановились возле массивной дубовой двери с неброским гербом черного льва.
По обе стороны входа неподвижно стояли двое воинов.
Первое, что бросалось в глаза, — их рост. Они были выше почти любого солдата королевской армии, широкие в плечах, с длинными руками, державшими тяжёлые копья так свободно, словно древки почти ничего не весили. Их кожа была тёмной, почти угольной, а лица сохраняли удивительное спокойствие. Не холодность, а привычную собранность людей, привыкших часами стоять без движения и не терять внимания.
Одежда тоже резко отличалась от всего, что обычно виделось при дворе. Вместо привычных камзолов или кирас — плотная пёстрая ткань с геометрическим орнаментом, широкий пояс, кожаные перевязи, медные украшения на предплечьях. Всё выглядело чужим для Леора и вместе с тем удивительно цельным.
Оба воина одновременно ударили древками копий в каменный пол и слегка склонили головы. Без подобострастия. Так приветствуют начальника, а не хозяина.
Григорий невольно задержал на них взгляд.
Нбака.
Во время войны ему уже доводилось сталкиваться с этим народом. Только тогда всё выглядело иначе.
Он вспомнил южные крепости султаната, раскалённые стены, густую пыль, въедавшуюся в одежду, и длинные колонны невольников, которых привозили с далёкого континента. Среди них были и воины Нбака. На шеях у них висели тяжёлые железные ошейники, но даже тогда они держались прямо. Многие дрались ожесточённее наёмников султана. Нескольких Григорию пришлось брать самому, и каждый такой бой оставлял после себя уважение, которого он не испытывал к большинству противников.
Теперь перед ним стояли представители того же народа. Без цепей. Без клейма. При оружии. И охраняли покои принца Леора.
Эта мысль на мгновение задержалась в сознании.
Почему именно они? Во дворце хватало королевских гвардейцев. Любой полк счёл бы за честь выставить лучших людей возле дверей сына наследного принца.
Но вопрос так и не сорвался с языка. Он свернулся где-то на краю сознания, уступив место другому.
Джон уже открыл дверь. Покои встретили их неожиданной тишиной.
Здесь не ощущалось дворцовой суеты. Шум праздника будто остался за несколькими толстыми стенами.
Высокий свод поддерживали массивные балки тёмного дерева. У окон стояли тяжёлые книжные шкафы. Посреди комнаты располагался широкий письменный стол, заваленный бумагами, картами и несколькими раскрытыми книгами. На одной из стен висела большая карта материка, густо испещрённая отметками и тонкими цветными линиями.
Григорий остановился.
Военная привычка сработала быстрее взгляда. Помещение оказалось настолько просторным, что в голове почти против воли возникла сухая прикидка. Здесь спокойно разместился бы взвод. Если убрать диван, ещё несколько коек. Возле окон можно поставить караул. Стол перенести ближе к стене...
Он почти раздражённо отогнал эту мысль.
Замок не был казармой. И люди здесь жили иначе.
Из дальней части комнаты донёсся звонкий детский смех.
Черноволосый мальчик лет двух с небольшим, крепко прижимая к груди деревянную игрушку, пытался убежать сразу от двух служанок. Те нарочно двигались медленно, позволяя ему чувствовать себя победителем.
Джонатан прошёл мимо. Не останавливаясь, легко взъерошил мальчику волосы.
— Попался.
Малыш громко захихикал, увернулся и понёсся дальше.
Это произошло так естественно, что Григорий сразу понял: перед ним был сын Джона.
Из соседней комнаты тихо открылась дверь, и вышла женщина.
Она была невысокой, с удивительно светлой кожей. В тёмных волосах отчётливо поблёскивали серебристые пряди — не старческие, а природные, будто кто-то провёл по ним кистью с жидким металлом. Но больше всего притягивали взгляд глаза.
Золотистые.
Не такие яркие, как у самого Григория, и не хищные.
Они словно ловили свет.
Лицо её казалось живым и выразительным. В уголках губ пряталась привычка улыбаться, а в самом взгляде ощущался быстрый ум. Казалось, достаточно оставить её наедине с самой запутанной загадкой, и через несколько минут она спокойно объяснит, почему ответ всё это время лежал на поверхности.
Джонатан подошёл к ней без малейшей церемонии.
— Это Григорий, — сказал он. — Братец мой от другой матери.
Женщина даже не задумалась.
— У тебя слишком много братьев от другой матери.
Джон негромко рассмеялся.
Наклонился и легко поцеловал её в лоб.
— А этот ещё и от другого отца.
Они оба рассмеялись. Не громко, по-домашнему.
В этом коротком обмене репликами не было ни капли придворной осторожности. Они говорили друг с другом свободно, не стараясь выглядеть лучше, чем были.
Григорий неожиданно почувствовал лёгкую неловкость, будто случайно оказался свидетелем чужого вечера, и одновременно странное спокойствие.
Ему указали на диван.
Он сел осторожно, ощущая, насколько устало отзывается тело на возможность наконец перестать стоять.
Женщина подошла ближе и протянула руку.
— Я Фрил.
Её голос оказался мягче, чем он ожидал.
— Не стесняйся меня.
Григорий поднялся и пожал руку.
Ее ладонь оказалась тёплой и уверенной. Фрил села рядом так естественно, словно они были знакомы уже давно.
В этот момент мальчик вновь подбежал к ним, крепко сжимая деревянную фигурку.
— Смотри, мама!
Он поднял игрушку над головой.
— Солдат!
— Молодец, — улыбнулась Фрил.
Мальчик довольно кивнул и снова умчался к служанкам, размахивая своей находкой.
Фрил проводила его взглядом.
— Его зовут Ричард.
Она посмотрела на Григория.
— В честь его дедушки.
Григорий едва заметно улыбнулся.
Значит, несмотря ни на что, Джон всё-таки дал сыну имя своего отца. В этом ощущалось гораздо больше, чем простое уважение к семье.
Фрил машинально коснулась ладонью округлившегося живота.
— А второго назову уже сама.
— Не удивлён, — ответил Григорий.
Она вопросительно подняла брови.
— Зная фантазию Джона, он вполне мог бы назвать второго Карлом, если родится мальчик. Или Кларой, если девочка.
Фрил звонко рассмеялась.
— Почему не Филиппом?
Григорий медленно покачал головой.
— Вряд ли.
Он невольно задумался.
— Их отношения всегда были... непростыми.
Из соседней комнаты почти сразу донёсся голос Джонатана.
— Где мои штаны?
Наступила короткая пауза.
— Нет, не эти!
— Я спрашивал серые!
Кто-то из служанок начал торопливо оправдываться.
Джон отвечал всё так же прямо, но в голосе уже слышалась лёгкая поспешность.
Фрил даже не повернула головы, будто подобные поиски происходили ежедневно. Она чуть придвинулась к Григорию.
— Мы переехали сюда около шести месяцев назад.
Он перевёл взгляд на неё.
— С тех пор Джон много времени проводит с Филиппом. Они даже недавно охотились на кабанов вместе. Они… ладно, они не то, чтобы всегда ладят, но я вижу, что между ними что-то другое. Она улыбнулась.
— Иногда спорят. Иногда молчат целый день. Но всё равно постоянно оказываются рядом.
Григорий слушал молча.
Что-то внутри медленно перестраивалось.
Он слишком долго жил воспоминаниями семилетней давности. Помнил шумные мальчишеские перепалки, вспыльчивость Филиппа, упрямую прямоту Джона, вечное желание доказать друг другу своё. А теперь перед ним постепенно проступала совсем иная картина. Не безоблачная, но взрослая.
Люди могли сохранить прежний нрав и всё же научиться идти рядом.
Он вдруг поймал себя на мысли, что, возможно, именно он один всё ещё смотрит на них глазами прошлого.
Он посмотрел на Фрил, собираясь с голосом. Следующий вопрос казался простым лишь с виду. После разговора с Джоном Григорий уже понял, что за семейными историями в этом доме скрывается куда больше, чем может уложиться в несколько фраз. Он не хотел задеть женщину неосторожным любопытством и потому спросил спокойно, почти буднично:
— А к какой семье вы принадлежите?
Фрил улыбнулась так, словно ожидала именно этого вопроса. Она ненадолго переплела пальцы на коленях, затем легко расправила ладонь.
— У нас с Джоном есть нечто общее, — произнесла она. — Возможно, именно это когда-то и свело нас вместе.
Григорий внимательно слушал. За годы службы он научился различать мгновения, когда собеседник подбирает выражения, стараясь обойти неприятную правду. Сейчас этого не было. Фрил говорила прямо, без напряжения.
— Я рождена вне брака.
Она сказала это спокойно. Не вызывающе. Не виновато. Просто сообщила обстоятельство собственной жизни.
— Моя мать была одной из наложниц главы Великого Дома Империи. Там подобное случается чаще, чем многие думают. Великие семьи окружают себя многочисленными родственниками, законными и незаконными детьми, дальними ветвями рода. Формально всё это один дом. На деле десятки маленьких семей, постоянно спорящих друг с другом.
Григорий невольно вспомнил рассказы дипломатов, которые доходили до армии лишь обрывками.
Империя всегда казалась ему огромным существом, слишком далёким, чтобы иметь человеческое лицо. Теперь же перед ним сидела женщина, в которой эта страна вдруг становилась понятнее.
Фрил продолжала:
— Всем управляют дома и кланы. Земля, армии, торговля, должности... всё проходит через них. Есть Великие Дома, есть младшие ветви, вассальные семьи. В этом Империя мало отличается от Леора. Только людей значительно больше, и потому борьба выходит куда запутаннее.
Она улыбнулась уголками губ.
— Моё происхождение не давало мне права наследовать что-либо существенное. Я дочь женщины, имя которой давно забыли. Отец признал моё существование, но не более.
Григорий молчал.
Фрил неожиданно пожала плечами.
— Джон ведь тоже вырос рядом с семьёй и одновременно немного в стороне от неё. Мы оба слишком хорошо знаем ощущение, когда тебе постоянно напоминают, где проходит невидимая граница.
Она посмотрела в сторону комнаты, где вновь засмеялся маленький Ричард.
— Наверное, поэтому мы быстро нашли общий язык.
В её голосе не слышалось горечи. Лишь спокойное принятие прошлого.
Григорий поймал себя на мысли, что совсем иначе представлял себе супругу Джонатана. Почему-то ожидал встретить женщину осторожную, постоянно следящую за каждым выражением, словно любое неверное движение может изменить отношение двора.
Фрил оказалась совсем другой. В ней чувствовалась внутренняя свобода. Будто она уже давно пережила всё, что следовало пережить, и теперь не собиралась тратить силы на сожаления.
— В этом есть своя романтика, — сказала она неожиданно весело. — Когда никто ничего от тебя не ждёт, иногда получается выбрать собственную дорогу.
Она тихо рассмеялась.
В этот момент открылась дверь соседней комнаты.
— О чём вы тут болтаете?
Джонатан появился уже без камзола. Рукава белой рубашки были закатаны до локтей, волосы слегка растрепались, будто он успел несколько раз провести по ним ладонью. В одной руке он держал сапоги, другой застёгивал широкий ремень.
Фрил даже не повернула головы.
— О простом. О повседневных делах.
Она выдержала короткую паузу.
— И о погоде.
Джон усмехнулся.
— Значит, ничего важного.
Он бросил взгляд на Григория, затем подошёл к большому шкафу, открыл створку и почти сразу достал аккуратно сложенную одежду. Не спрашивая разрешения, он метнул свёрток прямо на диван.
Ткань мягко ударилась о подушки.
— Вставай.
Григорий поднял глаза.
— Иди мыться.
Ответ прозвучал так буднично, будто обсуждалось расписание караула.
— Ты же не собираешься явиться на праздник в таком виде?
Григорий машинально посмотрел на собственный мундир.
Лишь теперь он по-настоящему увидел себя со стороны.
Помятый воротник. Следы дорожной пыли на рукавах. Потускневшие пуговицы.
В памяти сразу всплыл вчерашний вечер.
Генерал, поднявший кубок. Неожиданный приказ. Срочный выезд в Капитолий на королевское награждение.
Всё произошло настолько быстро, что времени приодеться уже не осталось. Он уехал практически в том, в чём находился во время службы, прихватив лишь самое необходимое. О парадном мундире он тогда даже не подумал.
Теперь это казалось почти нелепой ошибкой.
Григорий поднял лежавшую перед ним рубашку. Она была заметно шире в плечах. Штаны тоже выглядели длиннее, чем требовалось.
Он усмехнулся.
— Это мне будет велико.
Джон даже не остановился.
— Будет.
Он открыл другой ящик.
— Дам подтяжки.
Ещё один.
— Запонки.
Следующий.
— Ремень.
Он захлопнул дверцу.
— Всё подгонится.
Григорий хотел было возразить, но Джон уже махнул рукой.
— Главное — перестань выглядеть так, будто тебя только что выкопали возле крепостной стены.
Фрил тихо прыснула в ладонь.
— Джон…
— Что?
Он искренне удивился.
— Я же прав.
Потом посмотрел прямо на Григория.
— И пахнешь ты отстойно.
Наступила короткая тишина.
Григорий даже не сразу нашёлся с ответом. Потом машинально поднял рукав к лицу. Запах действительно никуда не исчез. Алкоголь, въевшийся в ткань, конский пот, старая дорожная грязь. Дым костров, который, казалось, сопровождал любую военную одежду даже спустя несколько стирок. Где-то под этим всем ещё держался тяжёлый запах бессонной ночи.
Он медленно опустил руку. Спорить было бессмысленно и, пожалуй, незачем.
Странным образом именно подобная прямота приносила облегчение. Джон не обходил неудобные вещи, не подбирал выражений, не прятал замечания за любезностями. От него невозможно было ждать удара исподтишка, всё говорилось сразу.
После долгих лет среди офицеров, привыкших осторожно выбирать каждую фразу, подобная откровенность ощущалась почти роскошью.
— Ладно, — негромко сказал Григорий.
Он поднялся с дивана. Усталость сразу напомнила о себе тупой тяжестью в плечах и пояснице.
— Иду.
Джон удовлетворённо кивнул.
— Вот и хорошо.
Он указал в глубину покоев. За приоткрытой дверью виднелась ещё одна комната, откуда доносился едва различимый шум льющейся воды.
— Ванная там.
Григорий перехватил через руку чистую одежду и медленно направился к проходу.
Уже у самого порога он услышал за спиной смех маленького Ричарда и негромкий голос Фрил, отвечавшей ребёнку. Эти домашние звуки неожиданно долго держались в ушах. Он вдруг понял, что впервые за многие годы входит не в казарму, не в офицерские покои и не в походную палатку, а в настоящий дом.
И это ощущение оказалось непривычнее любой войны.
В ванной вода была тёплой. Кувшин стоял на каменном поддоне, по углам виднелось простое мыло, пахнувшее древесной терпкостью и цветочной нотой.
Григорий снял шинель и рубашку, и холод воздуха чуть встряхнул его, но вода была мягкой, и каждый поток смывал с него часть ночи, липкость вина, горечь рвоты, странную вялость, что селилась в теле после долгой дороги.
Мытьё давало время думать.
Он думал о возможном браке так, как думал о марше. Служба отучила его от романтики, она научила мерить людей по полезности их присутствия, по надёжности в деле. В этих критериях любовь выглядела как нечто ненадёжное. Дисциплина, рота, приказы — всё это встраивало его жизнь в железную схему, где чужая душа была ещё одним фактором, который нужно было предусмотреть, обеспечить и, если потребуется, прикрыть.
Он вспомнил сегодня: малыша Адама, чьи руки были ещё слишком нежны, но чьи глаза светились живостью, маленького Ричарда, который так серьёзно держал в кулаке деревянного солдата.
Эти образы мягчили его, словно подкладка смягчает жёсткость доспеха. Быть нужным ребёнку — это не приказ извне, это требование, которое приходит изнутри. Он невольно задумался: а каков он был бы в этой роли не по долгу, а по желанию? Мог ли он смешать свою суровость с лаской? Мог ли служить и любить без путаницы обязательств?
Мытьё стало символическим. Он снимал с себя не только запах прошлой ночи, но и некий наигранный образ, который он носил, образ бесстрашного командира.
Может быть, подумал он, брак — не только клетка, но и опора. Возможно, именно рядом с кем-то можно будет скрыть усталость и не бояться выглядеть слабым. Может быть. И в этом «может быть» было столько же страха, сколько надежды: страх, что даже попытка превратится в ещё одну вещь на весах придворных интриг, и надежда, что попытка может оказаться его собственным выбором.
Стук в дверь вырвал его из этих дум.
Нетерпеливый голос Джона прозвучал снаружи:
— Гриша! Поторопись. Началось празднование. Отец ждёт нас в бальном зале.
Он задержал на секунду дыхание, собирая остатки себя. Последний пузырёк пены стекал по плечу. Он вытер лицо резким движением, словно стряхивая с кожи не только воду.
Одежда, принесённая Джоном, лежала аккуратно сложенной. Он надел бельё, и ткань, сжимая тело, вернула ему ощущение прикосновения к миру.
Григорий взглянул в зеркало. Очки еще лежали на полке, он надел их, и мир немного прояснился: очертания стали резче, линии лица получили привычную геометрию.
Он застёгивал пуговицы, жилет защёлкнулся, ремень обхватил талию, и в движение тела вернулся ритм, который был сродни строевому шагу. Оставалось только принять решение — вступить в ту жизнь, которую от него ожидают, но сделать это так, чтобы не потерять себя вовсе. Может быть, подумал он, можно согласиться на брак и одновременно выработать собственные условия внутри этого соглашения.
Он сделал последний вдох, поправил воротник, проверил отражение, теперь он выглядел ровно, и готов встретить праздник.