«Я твоя сестра, придурок».
Фраза в который раз возникла в голове Григория, хотя он уже несколько минут лежал неподвижно и смотрел в потолок. Он не снял ни сапог, ни рубашку, даже не потрудился расправить покрывало под собой. Одежда давила на плечи, ремень неприятно впивался в бок, но всё это казалось настолько незначительным по сравнению с происходившим в голове, что менять положение он не видел смысла.
«Я твоя сестра, придурок».
Сначала это прозвучало нелепо. Потом оскорбительно. Затем, когда первая вспышка изумления постепенно сошла, фраза начала приобретать такую неприятную очевидность, что Григорию захотелось закрыть лицо руками.
Он действительно был слеп.
Рыжие волосы. Золотые глаза. Черты лица, которые он почему-то не рассматривал достаточно внимательно. Даже выражения, движения, манера смотреть на собеседника — всё это теперь вспоминалось одно за другим и складывалось в картину, от которой становилось неловко.
Она говорила о брате, которого потеряла. О старшем брате, взятом в заложники. О семье. О Карсте. О графе Маре она говорила с такой ненавистью, какой невозможно было изображать ради случайной беседы. Она ударила его в зале, не задумавшись ни на мгновение. А Григорий всё это время старательно искал в ней чужого человека.
Сначала иностранную госпожу.
Потом дочь Маре.
Потом кого-то, кто имел отношение к канцлеру.
Чего угодно, только не самое простое.
Он прикрыл глаза ладонью.
События последних лет слишком сильно отрезали его от собственной семьи. Карст давно перестал быть для него местом, где можно было бездумно назвать людей родными. Остались воспоминания, обрывки лиц, старые имена и слишком много того, о чём он предпочитал не думать. Наверное, поэтому мысль о сестре даже не пришла ему в голову. Она оказалась настолько близкой, что сознание просто отказалось её рассматривать.
Григорий медленно убрал руку от лица и посмотрел на потолок.
Сестра.
Его сестра.
Он снова вспомнил её взгляд перед тем, как она ударила его. Вспомнил рыжие волосы, раздражение, с которым она произнесла последнюю фразу, и то совершенно естественное презрение, с которым назвала его идиотом.
Уголок его рта едва заметно дёрнулся.
— Прекрасно, — пробормотал он.
В дверь постучали.
Григорий открыл глаза.
Стук повторился, теперь громче и настойчивее. Несколько секунд он просто смотрел на дверь, не двигаясь. После сегодняшнего вечера ему не хотелось ни гостей, ни разговоров, ни новых открытий. Он уже получил достаточно чужих тайн на одну ночь и вполне мог обойтись без очередной.
Стук раздался снова.
Григорий тяжело поднялся с кровати. Сапоги глухо ударили о пол. Он провёл ладонью по волосам, поправил очки и подошёл к двери.
До ручки он не успел дотянуться.
Из-за створки донёсся знакомый голос:
— Да пусти же меня, я прекрасно стою! Я вообще совершенно трезвый человек, можешь даже спросить у кого угодно, особенно у...
Григорий закрыл глаза.
Филипп.
Он медленно взялся за ручку и открыл дверь. В ту же секунду принц буквально ввалился внутрь, едва не сбив его с ног. Григорий успел перехватить его за плечо и удержать, прежде чем тот рухнул на пол.
— Какого чёрта ты здесь делаешь в такое время?
Ответа не последовало.
Григорий уже заметил бутылку в руке друга, а затем посмотрел ему в лицо. Глаза Филиппа блестели, волосы растрепались, на щеках выступил жар. Он едва держал равновесие, но при этом улыбался с таким довольством, будто только что выиграл сразу три войны и теперь пришёл поделиться этой новостью с единственным человеком, которого считал достойным слушателем.
— Гриша, — протянул он, внезапно обнимая друга за шею, — ты мой настоящий друг.
Григорий поморщился от запаха крепкого напитка.
— Это я уже понял.
— Нет, ты не понял. Ты вообще не понимаешь, какой ты хороший человек... Ты не отвернулся. Даже когда остальные...
Филипп запнулся. На несколько мгновений его лицо стало почти серьёзным, однако мысль, за которую он попытался ухватиться, куда-то ускользнула. Он нахмурился, поднял бутылку, посмотрел на неё с подозрением и вновь перевёл взгляд на Григория.
— Ты всегда был на моей стороне. Всегда. И я это помню. Ты мой друг, Гриша. Настоящий.
Григорий придерживал его за плечо, чтобы тот не упал.
Несколько часов назад этот же человек дрался с Джонатаном у пруда, орал на него, едва не устроил настоящую свалку посреди двора и в конце концов оказался среди людей, которым пришлось их разнимать. Тогда Филипп выглядел совсем иначе: злой, вспыльчивый, совершенно потерявший голову от выпитого и собственной обиды. В нём было столько силы и упрямства, что несколько мужчин едва удерживали его на месте.
Теперь от той ярости почти ничего не осталось.
Перед Григорием стоял тот же Филипп, только опустошённый после вспышки и снова вернувшийся к своей привычной, почти детской настырности. Он мог за несколько минут перейти от драки к признанию в дружбе, от обвинений к объятиям, а потом совершенно искренне решить, что именно сейчас настал подходящий момент для серьёзного разговора.
Григорий устало посмотрел на него.
— Ладно. Это мы обсудим утром.
— Нет, утром ты будешь занят. Все вечно заняты. Сегодня можно.
— Сегодня ты пьян.
— Я не пьян.
Филипп выпрямился, пытаясь придать себе достоинство, но тут же качнулся в сторону. Григорий машинально схватил его за локоть.
— Конечно.
— Вот видишь? Я прекрасно стою.
— Именно поэтому я тебя держу.
Филипп задумался над этим, затем широко улыбнулся.
— Потому что ты хороший друг.
— Потому что ты сейчас разобьёшь себе голову.
— И это тоже.
Он сделал попытку пройти дальше, не дожидаясь разрешения, зацепился сапогом за порог и едва не потерял равновесие. Григорий успел подтолкнуть его к ближайшему креслу.
Только теперь Григорий заметил, что в дверном проёме стоит ещё один человек.
Молодой мужчина, примерно его возраста. Светлые волосы, спокойное лицо, церковная ряса, сидевшая безупречно ровно, несмотря на поздний час и соседство с совершенно нетрезвым принцем. Он держался чуть в стороне, не вмешиваясь в происходящее, и производил впечатление человека, который привык уступать другим пространство прежде, чем его попросят. В его осанке не было ни робости, ни напряжения — скорее какая-то мягкая сдержанность, почти безвольная на первый взгляд. Только глаза оставались внимательными.
Молодой человек встретился с Григорием взглядом и сразу уважительно склонил голову.
— Прошу простить за позднее беспокойство, капитан Бениар.
Григорий смотрел на него всего несколько мгновений.
Этого хватило.
Михаэль Маре.
Имя всплыло само собой, хотя до сегодняшнего вечера Григорий не слышал его ни разу. Сын графа Маре, похищенный и плененный. Человек с судьбой, похожей на его собственную.
От этой мысли в голове снова что-то сдвинулось.
Филипп наконец отлип от Григория и развернулся к двери.
— Михаэль! Заходи уже, чего стоишь.
Михаэль помедлил, словно ещё надеялся убедить принца, что на сегодня достаточно, затем всё же переступил порог.
— Ваше Высочество, вам, возможно, стоит...
— Никаких возможно.
Филипп уже направлялся к столику.
Григорий устало потёр лицо. Ночь явно решила не давать ему отдыха. Ещё недавно он лежал на кровати и пытался понять, каким образом умудрился не узнать собственную сестру, а теперь в его комнате стоял сын графа Маре, рядом с которым его пьяный друг собирался, судя по всему, устроить продолжение праздника.
— Садитесь, — произнёс Григорий, стараясь говорить спокойно. — Я хотя бы воды налью.
Он взял несколько кружек, быстро ополоснул их и поставил на стол. Кувшин стоял рядом.
Григорий уже начал разливать воду, когда Филипп тут же оттеснил его локтем. Вода расплескалась по краю стола, а затем принц, совершенно не смутившись, вылил содержимое каждой кружки прямо на ковёр и достал собственную бутылку.
Григорий несколько секунд смотрел на мокрый ковёр.
— Это зачем?
— Вода никому не нужна.
— Очевидно, поэтому ты её и вылил.
Филипп не удостоил замечание ответом. Он разлил тёмную жидкость почти до краёв и с довольным видом поднял одну кружку.
— Пейте.
Михаэль неловко посмотрел на напиток.
— Ваше Высочество, я не могу.
— Почему?
— Обет запрещает мне употреблять спиртное.
Филипп хлопнул его по плечу так сильно, что Михаэль чуть качнулся.
— Это кагор, богу угодный.
Григорий посмотрел на друга.
— Это совершенно не кагор.
— Не мешай, Гриша.
Филипп снова обратился к Михаэлю:
— Ты должен уважительно относиться к просьбе носителя королевской крови. Особенно когда он лично предлагает тебе выпить.
Михаэль скользнул взглядом к Григорию, будто надеясь получить поддержку. В этом движении было столько тихой просьбы, что Григорий едва не усмехнулся. Перед ним сидел служитель церкви Суда, человек, который наверняка привык проводить дни среди церковных свитков и людей, ожидающих от него спокойствия, а теперь он оказался в комнате капитана армии, где пьяный принц пытался заставить его нарушить собственный обет.
Григорий понял, что Филипп действительно не отстанет.
Он взял кружку.
— Дай сюда.
Сделав небольшой глоток, Григорий сразу почувствовал обжигающее тепло, прошедшее по языку и горлу. Оно оказалось настолько резким, что он на миг замер, удерживая кружку в руке.
Это не было вином.
Даже близко.
Напиток оказался значительно крепче, и тело мгновенно отозвалось неприятным жаром.
Филипп расплылся в ухмылке.
— Ага.
Григорий медленно поставил кружку.
— Что это?
— Почувствовал?
— Очень.
— Вот и хорошо. Я думал, ты уже не способен удивляться.
Филипп поднял бутылку и потряс ею перед глазами.
— Тесть подогнал.
Григорий бросил на него тяжёлый взгляд.
Разговор о родственниках сегодня явно преследовал его по всему замку.
Тем временем Филипп уже повернулся к Михаэлю и почти насильно придвинул кружку к его лицу.
— Давай.
— Ваше Высочество...
— Пей.
Михаэль замялся. На его лице впервые появилась заметная растерянность. Он посмотрел на кружку, потом на Филиппа, затем снова на Григория, словно пытался найти третий путь между приказом принца и собственным обетом. Наконец осторожно взял кружку обеими руками и сделал небольшой глоток.
Лицо его мгновенно исказилось.
Он поморщился, зажмурился, несколько секунд держал напиток во рту, словно пытался убедиться, что действительно согласился на такую глупость, а затем всё-таки проглотил.
Филипп довольно рассмеялся.
— Видишь? Ничего страшного.
Михаэль поставил кружку на стол и тихо кашлянул.
— Не уверен, что церковь согласится с вами.
— Церковь тебя простит.
— Надеюсь.
Григорий смотрел на него поверх очков. Михаэль выглядел совершенно иначе, чем его отец. В нём не было ни той тяжёлой уверенности, ни привычки говорить так, будто окружающие уже заранее обязаны соглашаться. Он казался почти прозрачным на фоне собственной семьи, и всё же Григорий не мог отделаться от ощущения, что за этой мягкостью скрывается нечто более сложное. Слишком спокойно он переносил происходящее. Даже сейчас, после глотка крепкого напитка, он не возмутился и не попытался уйти.
Филипп, напротив, чувствовал себя прекрасно.
Он откинулся на спинку кресла, довольно осмотрел комнату и вдруг перевёл взгляд с Михаэля на Григория.
— Кстати.
Григорий уже заранее почувствовал неладное.
— Что?
Филипп прищурился, словно только сейчас заметил очевидную вещь.
— А вы вообще знакомы?
Михаэль повернул голову к Григорию.
На несколько секунд в комнате стало непривычно тихо.
Григорий посмотрел на молодого служителя церкви, а затем на Филиппа. Вопрос был совершенно простой, почти случайный. Но после всего, что произошло за этот вечер, даже он казался очередным ударом по его и без того переполненной голове.
Он снова посмотрел на Михаэля.
Теперь, когда Филипп невольно обозначил его присутствие в комнате, хотелось рассмотреть Михаэля без спешки, не позволяя первым впечатлениям занять место истины. Слишком многое за сегодняшний вечер уже оказалось не тем, чем представлялось сначала. Собственная сестра, которую он не узнал; граф Маре, чьи замыслы неожиданно оказались связаны с ним гораздо теснее, чем хотелось бы; теперь ещё человек, имя которого Григорий прежде слышал лишь из чужих разговоров, да и то, вероятно, не замечая его среди множества других имён.
Он знал о Михаэле немного. Сын графа Маре. Человек, которого в детстве забрали из Карста. Позднее оказался при чужом дворе и каким-то образом вошёл в Цитадель, где служители Суда хранили старые документы, разбирали архивы и занимались делами, к которым военные обычно не имели ни времени, ни терпения. Вот, пожалуй, и всё.
Остальное было уже слухами.
Григорий уже достаточно горько убедился, насколько легко из нескольких сведений составить совершенно неверного человека. Поэтому теперь он не спешил. Михаэль сидел напротив него, держа кружку обеими руками, и выглядел настолько тихим, что его присутствие почти растворялось среди беспорядка, оставленного Филиппом. Светлые волосы были аккуратно зачёсаны назад, на лице не было ни следа раздражения. Даже после выпитого он старался держаться прямо, хотя взгляд уже стал чуть мягче.
— Нет, — наконец ответил Михаэль на вопрос Филиппа. — Мы прежде не были знакомы.
Принц снова налил себе, пролив немного на стол. Михаэль посмотрел на Григория, и на его лице на мгновение появилось выражение такой сосредоточенной готовности, будто он наконец дождался случая произнести нечто давно приготовленное.
— Я давно хотел с вами познакомиться, капитан. Ещё с детства.
Григорий слегка приподнял брови. Фраза прозвучала слишком гладко, почти заранее отрепетировано, и Михаэль, заметив его взгляд, едва заметно смутился.
— Но строгие правила Церкви не позволяли мне подойти, — добавил он. — Я лишь видел вас на праздниках и церемониях. И слышал о вас от Карла.
На последних словах его лицо немного оживилось. Было в этом признании что-то слишком простое и искреннее, чтобы принять его за обычную вежливость. Григорий невольно задержал на нём взгляд. Выходило, что Михаэль много лет носил в памяти образ человека, с которым хотел однажды заговорить, и теперь, встретившись наконец, заранее заготовленная фраза почти дословно вышла наружу.
— От Карла? — переспросил Григорий.
— Они вместе служат, — вмешался Филипп, уже занятый наполнением очередной кружки. — Карл нас и познакомил.
— Я так и думал.
Григорий кивнул. Это уже объясняло многое. Карл действительно был человеком, который легко находил общий язык почти с кем угодно, а уж с человеком, имеющим отношение к Церкви, тем более. Григорий вспомнил его спокойный характер и ту терпеливость, которой ему самому порой не хватало.
Филипп тем временем протянул Михаэлю очередную кружку.
— Пей.
Михаэль посмотрел на неё с лёгким ужасом.
— Я уже выпил.
— И что?
— Мне достаточно.
— Нет, недостаточно.
Григорий взял свою кружку, но не стал пить. Он наблюдал за Михаэлем. Тот явно не привык к крепкому напитку. После первого глотка его движения стали осторожнее, а щёки слегка порозовели. Он всё ещё сохранял спокойствие, но взгляд задерживался на предметах чуть дольше прежнего.
— Не слушайте его, — сказал Григорий.
Филипп возмущённо повернулся.
— Предатель.
— Я просто не хочу утром искать тебе новый желудок.
Михаэль улыбнулся.
— Благодарю, капитан.
— Не за что.
Филипп тут же налил себе.
Михаэль все же поднес кружку к губам. Поэтому Григорий решил, если разговор действительно должен был продолжиться, несколько глотков не повредят. По крайней мере, ему самому.
Он отпил.
Михаэль сделал то же.
— Кстати, — произнёс Григорий, поставив кружку, — я слышал, что вы тоже многого добились в Цитадели.
Михаэль слегка качнул головой.
— Не думаю, что это можно сравнивать с вашими достижениями.
— Почему?
— Вы были на передовой, пока я просто читал старые свитки.
— И всё же вас туда допустили не просто так.
Михаэль задумался.
— Мне хорошо давались старые тексты. Особенно документы Карста и западных провинций. Я быстро разбирался в почерках и старых обозначениях. Со временем мне стали поручать более сложные архивы.
— Значит, вы специалист по старым документам?
— В основном.
Филипп снова налил.
— А Гриша умеет убивать людей.
Григорий медленно повернул к нему голову.
— Спасибо за точное описание моей службы.
— Я просто объясняю.
Михаэль прикрыл улыбку ладонью.
— Карл рассказывал, что вы очень хорошо командуете.
— Карл много говорит.
— Только о тех, кого уважает.
Григорий снова посмотрел на Михаэля. Тот уже держал кружку не так уверенно, как раньше. Пальцы слегка расслабились на ручке, движения стали медленнее. Ещё один глоток — и Михаэль, вероятно, начнёт говорить гораздо свободнее.
Григорий отметил это почти машинально, хоть и не собирался делать поспешных выводов. Не после сегодняшнего вечера. Но если Михаэль действительно был сыном Маре, если его прошлое также связано с Карстом, то у него наверняка имелись сведения, которых Григорию не хватало.
Филипп снова поднял бутылку.
— Ещё по одной.
Михаэль посмотрел на него, затем на Григория.
Григорий едва заметно кивнул.
— Давайте.
Кружки снова наполнились.
На этот раз Михаэль выпил больше прежнего.
Молодые люди продолжили пить почти без всякой цели, и постепенно разговор сам собой перестал держаться первоначальной осторожности. Филипп время от времени вмешивался, что-то бормотал, смеялся невпопад, требовал налить ещё, а затем снова замолкал, уткнувшись взглядом в стол. Григорий сначала следил за количеством выпитого, но довольно скоро понял, что бутылка опустела быстрее, чем он ожидал.
Михаэль держался хуже. Не настолько, чтобы потерять над собой контроль, но достаточно, чтобы движения стали медленными, а голос мягче и тише. Он уже не подбирал каждую фразу, прежде чем произнести её, и иногда надолго задерживал взгляд на Григории, будто пытался привыкнуть к мысли, что человек, которого он столько лет видел издали, теперь сидит напротив и действительно его слушает.
Разговор постепенно свернул к Карсту.
Григорий спрашивал осторожно, не углубляясь туда, куда собеседник сам не желал идти. Однако вскоре выяснилось то, что он предполагал: Михаэль, как и он сам, вырос в Леоре и почти не помнил родины. Их обоих вывезли из Карста детьми, обоих оставили жить среди чужих стен, чужих порядков и людей, которые постепенно становились единственными знакомыми лицами.
Только Михаэлю повезло ещё меньше.
Его долго прятали от собственной семьи. Церковь не желала, чтобы о нём слишком много знали, а Маре, по словам Михаэля, видел его после пленения всего несколько раз — уже тогда, когда мальчик достаточно вырос.
— Он приходил? — спросил Григорий.
Михаэль кивнул, глядя в кружку.
— Иногда. Ненадолго. Я сначала думал, что он заберёт меня.
— А потом?
— Потом перестал ждать.
Ответ прозвучал настолько спокойно, что Григорий не сразу понял, насколько тяжёлым был этот простой вывод.
Он помолчал, а затем осторожно спросил о сестре.
Габриэла.
Михаэль поднял глаза, и впервые за весь вечер на его лице появилось выражение, не связанное ни с церковью, ни с Цитаделью, ни с Карстом в целом. Оно было почти детским.
— Я называл её Габи, — сказал он после недолгой паузы. — Она была маленькой. Совсем маленькой, когда нас разлучили. Я помню только отдельные вещи. Волосы, ресницы, маленькие ручки... Она постоянно бегала за мной.
Григорий невольно опустил взгляд.
— Вы больше её не видели?
— Нет. Пятнадцать лет.
Михаэль усмехнулся, но улыбка сразу исчезла.
— Наверное, теперь я даже не узнаю её. Она ведь выросла. Для меня Габи осталась ребёнком.
Григорий ничего не ответил.
Собственная сестра вдруг возникла перед ним слишком ясно: рыжие волосы, золотые глаза, раздражение в голосе, удар, после которого он ещё несколько часов чувствовал себя последним идиотом. Он не узнал её. Даже не попытался узнать. Искал чужого человека там, где перед ним стояла его семья.
А Михаэль, напротив, всю жизнь хранил в памяти девочку, которой больше не существовало.
Эта мысль неприятно отозвалась внутри.
Они оба слишком долго смотрели на прошлое через закрытую дверь, только Григорий получил возможность открыть её и едва не прошёл мимо.
Филипп внезапно перестал вмешиваться.
Григорий заметил это не сразу. Только когда Михаэль замолчал посреди фразы, он поднял взгляд и увидел, что принц сидит, откинувшись в кресле, с закрытыми глазами. Рот был слегка приоткрыт, из уголка губ тонкой полоской стекала слюна.
Михаэль несколько секунд смотрел на него.
— Он уснул?
— Похоже.
— Быстро.
— Он умеет.
Григорий поднялся. В бутылке ничего не осталось. Он собрал кружки со стола, задержав взгляд на мутных следах напитка на дне последней, и отнёс их к полке. В комнате стало неожиданно тихо. Даже Филипп, прежде заполнявший собой всё пространство, теперь лишь изредка тяжело вздыхал во сне.
Григорий вернулся к столу и остановился возле Михаэля.
— Вы знаете, за кого хотят выдать Габриэлу?
Михаэль не сразу понял вопрос.
— Габриэлу?
— Вашу сестру.
Он нахмурился, пытаясь собрать мысль.
— Наверное, знаю. Где-то слышал.
— И?
Михаэль пожал плечами.
— Мне уже, наверное, всё равно.
Григорий внимательно посмотрел на него.
— Всё равно?
— А что мне ещё чувствовать? — Михаэль тихо рассмеялся. — Пятнадцать лет. За пятнадцать лет никто не помог мне уйти. Я знаю, что Цитадель прятала меня. Но знаю и то, что отец мог узнать, где я нахожусь.
Он провёл пальцем по краю пустой кружки.
— Если бы он хотя бы раз попытался меня забрать, всё могло закончиться иначе.
Григорий не перебивал.
— Но он не пришёл, — продолжил Михаэль. — Или пришёл слишком поздно. Уже неважно.
В его голосе не было злости. Только усталость человека, который слишком давно привык не ждать.
Григорий подумал о Маре. О предательстве. О том, сколько лет он сам носил в себе неприязнь к человеку, который когда-то отвернулся от Бениаров.
А теперь перед ним сидел его сын. Наследник, которого у этого человека забрали вместе с жизнью, которую тот мог бы прожить.
Григорий впервые почувствовал, что обвинять графа становится сложнее.
Его собственная семья тоже оставила после себя достаточно разрушенных судеб. Он не мог забыть, кем был его отец и сколько людей оказались втянуты в последствия его решений. Григорий всю жизнь принимал помощь Леора за спасение, но чем дальше смотрел на прошлое, тем чаще видел в нём чужое горе, которое прежде предпочитал не замечать.
Он медленно сел обратно.
— Вы жалеете?
Михаэль посмотрел на него мутноватым взглядом.
— О чём?
— О Церкви. Об обете.
На этот раз ответ последовал почти сразу.
— Всем сердцем.
Григорий замер.
Михаэль опустил глаза на серебряный пентагон, висевший у него на груди.
— В другой жизни я был бы наследником отца, — тихо произнёс он. — У меня была бы семья. Дом. Я бы вернулся в Карст. Может быть, стал бы тем, кем должен был стать.
Он провёл большим пальцем по краю знака Церкви Суда.
— А вместо этого я дал обет.
Григорий смотрел на него молча.
Перед ним был человек, чью судьбу искалечили не одним решением, а целой цепью чужих поступков. И всё же Михаэль не казался сломленным. Скорее усталым настолько глубоко, что даже сожаление уже перестало причинять острую боль.
— И вы не боитесь говорить такое, нося его?
Михаэль усмехнулся, глядя на серебряный пентагон у себя на груди.
— Если на то будет божья воля, — произнёс он, — пусть накажет меня.
В его голосе не было ни вызова, ни особого страха. Он сказал это почти буднично, после чего некоторое время сидел молча, проводя пальцем по краю пустой кружки.
Григорий тоже не спешил продолжать разговор. За окном чернели окна Алого замка, и только в нескольких из них ещё горел свет. Ночь давно перешла ту границу, после которой даже каменные стены начинали казаться уставшими.
Михаэль вдруг поднял глаза.
— Война закончилась, что будете делать дальше?
Григорий немного подумал. Вопрос показался ему слишком простым после всего, что произошло за этот вечер.
— Женюсь на вашей сестре, — ответил он спокойно. — Стану герцогом Карста.
Михаэль несколько секунд смотрел на него, затем медленно откинулся на спинку кресла. На его лице не было удивления, только какое-то усталое подтверждение собственной догадки.
— Значит, мои опасения подтвердились.
Григорий перевёл на него взгляд.
— О чём вы?
Михаэль помолчал, словно решая, стоит ли вообще продолжать. Алкоголь заметно размягчил его осторожность, но не уничтожил её. Наконец он спросил:
— Вы знаете, почему Габриэла до сих пор не вышла в свет?
— Нет.
— И почему почти всё время сидит в своих покоях на четвёртом этаже?
Григорий нахмурился. Действительно, он не знал. После разговора с самой Габриэлой у него осталось гораздо больше вопросов, чем ответов, а теперь выяснялось, что её брат тоже видел за происходящим нечто, чего Григорий пока не понимал.
Михаэль опустил взгляд.
— Подробностей я не знаю. Но шесть лет назад ещё существовала договорённость между наследным принцем Ричардом и моим отцом. Габриэла должна была выйти за Филиппа.
Григорий кивнул.
— Это я знаю.
— Тогда вы знаете не всё.
Григорий ничего не ответил.
Михаэль продолжил тише:
— Между Филиппом и моим отцом произошёл серьёзный конфликт. Я не знаю, из-за чего именно. После этого Ричард пересмотрел своё предложение и отозвал помолвку.
Григорий вспомнил то немногое, что слышал прежде. История действительно была старой. Когда-то Габриэла считалась будущей женой Филиппа, но шесть лет назад договорённость исчезла из разговоров двора почти так же быстро, как появилась. Он никогда не интересовался причинами. Для него это было одной из многочисленных придворных историй, которые давно перестали иметь значение.
Теперь же он впервые посмотрел на неё иначе.
— Значит, она всё это время злится на Филиппа? — спросил он. — Настолько, что даже не захотела показываться при дворе?
Михаэль пожал плечами.
— Я не знаю. Но, наверное, между ними произошло что-то серьёзное.
Григорий посмотрел на него.
— Это нелепо!
Он произнёс это резче, чем собирался.
Михаэль замолчал. Только спустя несколько секунд Григорий заметил перемену в его лице. Мягкость ушла. Молодой мужчина поставил кружку на стол и выпрямился, уже не выглядя усталым родственником, пришедшим поговорить среди ночи. В его движениях появилась аккуратность человека, который внезапно вспомнил, где находится и с кем разговаривает.
— Возможно, — тихо сказал он.
Григорий хотел что-то добавить, но не нашёл подходящей фразы. Вчерашняя доверительность будто отступила на шаг. Он сам не понимал, почему его резкая реплика так быстро изменила разговор, хотя теперь это уже было очевидно.
Михаэль поднялся.
Сделал это неуверенно, но всё же удержался на ногах. Несколько мгновений стоял возле стола, поправляя цепочку с пентагоном на груди, затем посмотрел на спящего Филиппа.
— Думаю, мне пора.
Григорий нахмурился.
— Я провожу.
— Не нужно.
Михаэль направился к двери.
У самого выхода он остановился и обернулся.
— Доброй ночи, капитан Бениар.
— Доброй ночи.
Михаэль кивнул и вышел.
Дверь закрылась почти бесшумно.
Григорий ещё некоторое время смотрел на неё, затем перевёл взгляд на Филиппа. Принц по-прежнему спал в кресле с совершенно безмятежным выражением лица. На столе осталась пустая бутылка, несколько кружек и влажное пятно на дереве, постепенно терявшее блеск.
Григорий снова вспомнил слова Михаэля.
Мои опасения подтвердились.
Он не понимал, почему эта фраза продолжала неприятно звучать в голове. Возможно, потому, что Михаэль говорил не о браке самом по себе. Он говорил о Габриэле. О том, что скрывалось за её пребыванием в Алом замке. О старой истории, которой Григорий прежде не придавал значения.
Он поднялся и подошёл к окну.
Ночной Капитолий лежал под стенами замка тёмным массивом. Внизу, далеко между зданиями, редкие огни дрожали в темноте. После праздника город казался непривычно тихим. Только где-то далеко ещё доносился приглушённый шум из центральных улиц.
Война закончилась.
Он повторил эту мысль почти машинально.
И всё же впервые почувствовал, что окончание войны вовсе не означает конец борьбы.
Его сестра вернулась в его жизнь.
Он встретил её и не узнал.
Ему предстояло стать герцогом Карста.
Ему предстояло жениться.
И всё это уже почти решили за него люди, которых он любил, ненавидел, уважал или вовсе не знал.
Григорий положил ладонь на холодный подоконник.
Всё выглядело удивительно просто, если перечислить это по порядку.
Но чем ближе он подходил к новой жизни, тем меньше она казалась ему понятной.