Когда Григорий добрался до столовой, ужин уже начинался. Он ожидал увидеть пустую комнату, в которой ему придётся дожидаться сестры и отца, однако у дальнего конца стола стояли двое пожилых слуг. Один расставлял тарелки, другой снимал крышку с тяжёлого блюда, выпуская в прохладный воздух тонкую струйку пара. Оба ненадолго посмотрели на вошедшего и тут же вернулись к работе, не проявляя ни удивления, ни особого почтения. Григорий невольно отметил, что в замке всё же сохранились люди, готовые исполнять обязанности, хотя в коридорах ему до сих пор встречались лишь пыль, темнота да следы давно оставленной жизни.
Столовая оказалась просторнее, чем ему запомнилось. Длинная мраморная столешница занимала середину комнаты, рассчитанная на двенадцать человек, и под светом ламп её гладкая поверхность отливала тусклой желтизной. За креслом Эдклиффа горел большой камин; огонь освещал высокую спинку, край старого гобелена и часть стены, оставляя дальние углы в полумраке. Несколько ламп, расставленных вдоль стен и на самом столе, дополняли его свет. При таком освещении комната казалась обитаемой, но от этого не становилась уютнее: слишком много места оставалось незанятым, слишком далеко друг от друга сидели люди, которым полагалось быть семьёй.
Эдклифф расположился во главе стола. Его борода была аккуратно подстрижена, волосы приглажены, а одежда выглядела чище той, в которой Григорий видел его немного раньше. Оленна сидела справа от отца, ближе к середине стола. Перед ней стояла небольшая тарелка с тушёными овощами и ломтиками птицы. Она ела медленно, аккуратно орудуя вилкой и ножом, и, заметив брата, лишь чуть приподняла подбородок.
— Ты всё-таки пришёл, — сказала она. — Я думала, ты снова увлёкся древними картинками.
— Они оказались занимательнее, чем я предполагал.
— И нашёл там что-нибудь полезное?
— Пока только то, что наши предки любили изображать себя с одним и тем же мечом.
Оленна ничего не ответила. Один из слуг отодвинул стул, ожидая, какое место выберет гость. Григорий поблагодарил его и устроился напротив отца. Между ними легла вся длина мраморной столешницы; с такого расстояния лицо Эдклиффа было хорошо видно, но до него приходилось говорить громче, чем требовал обычный разговор. Григорий снял очки, протёр стёкла краем салфетки и снова надел их. Когда он поднял голову, отец всё ещё смотрел на него.
На столе подали запечённую птицу с подрумяненной кожей, тушёные корнеплоды, свежий хлеб и лёгкий бульон в небольшой супнице. Ничего роскошного или редкого, никаких блюд, для приготовления которых требовались бы заморские продукты, однако всё было приготовлено тщательно. Птицу не пересушили, овощи сохранили форму, а на хлебе ещё держалось тепло печи. Григорий не знал, чем объяснялась такая забота, но она казалась несоразмерной остальному замку, в котором даже занавеси выглядели забытыми.
Он потянулся к тарелке и снова поймал взгляд отца.
— У меня что-то на лице?
Эдклифф не ответил. Он взял блюдо с птицей, выбрал кусок побольше и голыми руками оторвал ножку. Раздался негромкий хруст кожи. Старик поднёс мясо ко рту и принялся есть, не сводя глаз с сына.
Григорий посмотрел на свою вилку, потом на отца. В конце концов он решил, что лишнее замечание ничего не изменит, и налил себе бульона. Оленна тем временем принялась рассказывать о кухарке, которая, по её словам, обиделась бы до глубины души, узнав, что брат пропустил приготовленный ею обед, а теперь сидит над супом с таким видом, будто ему подали лекарство. Она говорила легко, стараясь заполнить тишину, и временами поглядывала то на Григория, то на отца, проверяя, удалось ли хоть немного смягчить их встречу.
Эдклифф перебил её, когда она принялась советовать брату попробовать овощи.
— Ты не похож на свою мать, — произнёс он, обращаясь к Григорию. — Оленна, в отличие от тебя, пошла в неё.
Тон был настолько колким, что Григорий невольно отложил ложку. Отец явно не собирался начинать с безобидных семейных воспоминаний; он словно выбирал слова с единственной целью задеть сына, а затем наблюдал, какой след оставит сказанное.
— Это объясняется довольно просто, — ответил Григорий. — Я родился мужчиной.
Оленна опустила взгляд в тарелку, пряча улыбку. Эдклифф, однако, даже не изменился в лице.
— Ты меня не понял. Все мои дети были похожи на их мать.
— Значит, у вас слабые гены.
Старик оторвал от птицы ещё кусок мяса. На его пальцах блестел жир; он не стал вытирать руку о салфетку, а поднял её и указал на сына через стол.
— Мне отвратительно видеть незнакомого человека, который настолько похож на меня самого.
Григорий выдержал его взгляд. Под рёбрами медленно стягивалось неприятное чувство, но он не позволил ему отразиться на лице.
— Я вас прекрасно понимаю.
Оленна отвернулась к окну, однако плечи её дрогнули. Она попыталась продолжить есть, прижав губы друг к другу, но сдержаться не смогла и тихо рассмеялась. Смех оказался неожиданно звонким для этой комнаты. Он нарушил привычную тишину замка, отозвался под высоким потолком и на мгновение заставил Григория забыть, что за столом сидят трое людей, которым ещё предстояло решить, кем они приходятся друг другу.
Эдклифф нахмурился.
— Что здесь смешного?
— Ничего, отец, — ответила Оленна, всё ещё улыбаясь. — Просто вы оба ведёте себя совершенно одинаково и совершенно не замечаете этого.
— Я не вижу ничего забавного.
— Потому что вы не слушаете себя со стороны.
Эдклифф недовольно отодвинул блюдо, а Григорий снова посмотрел на сестру. Её лицо изменилось: напряжение, которое он привык видеть в Капитолии, отступило, уступив место веселью, от которого глаза стали ярче, а движения свободнее. Там, под именем госпожи Крис, она держалась отстранённо, осторожно выбирала каждую реплику и редко позволяла себе проявить настоящее чувство. Здесь же смеялась, не слишком заботясь о том, какое впечатление производит на окружающих.
Григорий ощутил, как сердце отозвалось на этот смех неловким, болезненным движением. Ему пришлось опустить взгляд к тарелке, чтобы не задерживаться на её лице дольше, чем следовало. В столице он успел проникнуться к госпоже Крис чувством, которое теперь приходилось считать ошибкой, порождённой незнанием. Узнав, что она его сестра, он принял это без возражений и не собирался возвращаться к прежним мыслям. И всё же нынешняя Оленна вызывала в нём смутную нежность, совсем не похожую на то, что он испытывал прежде. Он радовался её веселью и одновременно чувствовал неловкость от того, что не знал, как теперь относиться к человеку, которого ещё недавно пытался понять совсем иначе.
— Оля, — сказал он, прежде чем успел обдумать обращение.
Она посмотрела на него. Улыбка не исчезла, но стала тише.
— Ничего.
Григорий не знал, что собирался добавить. В детстве он называл её так постоянно, однако после долгих лет разлуки это имя прозвучало непривычно — словно он попытался открыть дверь, за которой давно никто не жил.
Оленна первой отвела глаза и потянулась за стаканом. Прежняя улыбка исчезла с её лица, уступив место сдержанному выражению, которое Григорий помнил по встречам в Капитолии. Перемена оказалась настолько быстрой, что он невольно задумался, какой из двух обликов сестры был ей ближе и какой она сама предпочитала показывать окружающим.
— Раз уж мы собрались всей семьёй, у меня есть кое-что обсудить, — произнесла она, поставив стакан на стол. — Я собираюсь поступить в городскую стражу.
Эдклифф, подносивший к губам кусок птицы, поперхнулся. Он закашлялся, опустил руку и с нескрываемым возмущением посмотрел на дочь. Григорий отложил вилку, ожидая, что старик потребует объяснений, однако тот несколько мгновений только переводил взгляд с Оленны на сына, словно надеялся, что один из них сейчас объявит услышанное неудачной шуткой.
— Что ты собираешься сделать? — спросил он наконец.
— Поступать на службу в городскую стражу.
— Я прекрасно расслышал. Мне непонятно, зачем тебе это понадобилось.
Оленна взяла ещё немного овощей и неторопливо разрезала их на тарелке. Она не выглядела смущённой или растерянной, напротив, держалась с той холодной уверенностью, которая, вероятно, раздражала отца ещё до того, как он успевал возразить.
— Мне нужна работа, у которой есть определённый смысл. Я не собираюсь провести остаток жизни в этом замке, присматривая за пустыми комнатами и дожидаясь, когда вы перестанете разговаривать с собственными воспоминаниями.
Эдклифф положил мясо на тарелку. На его пальцах остался жир, но он не обратил на это внимания.
— Пятнадцать лет назад Розенбаумы служили нашей семье. Их предки стояли за спиной короля Бениара, охраняли его покои и сопровождали его во время поездок. Их положение передавалось в семье из поколения в поколение. А теперь моя дочь намерена сама явиться к Розенбауму и просить принять её в его стражу?
Последние слова он произнёс с таким отвращением, что Григорий невольно выпрямился. Он слышал о старых порядках Карста, но прежде не задумывался, насколько тесно род Бениаров был связан с людьми, служившими ему на протяжении многих поколений. Для Эдклиффа происходящее означало не просто перемену в жизни дочери. Оно напоминало ему, что прежние роли остались в прошлом: Розенбаум теперь распоряжался городской стражей, а наследница бывшего королевского дома собиралась служить под его началом.
— Те времена прошли, отец, — спокойно ответила Оленна. — Мы можем продолжать жить так, будто ничего не изменилось, но от этого замок не наполнится людьми, а Карст не вернётся под нашу власть. Я предпочитаю иметь дело с тем, что существует сейчас.
— Ты предлагаешь мне смириться с тем, что наши слуги разбежались, наши владения подчиняются другим, а моя дочь будет исполнять приказы человека, который прежде должен был исполнять мои?
— Я предлагаю вам перестать распоряжаться моей жизнью так, будто она принадлежит прошлому.
Эдклифф резко откинулся на спинку кресла. Григорий заметил, как напряглась его челюсть, и решил не вмешиваться сразу. Спор отца с дочерью был слишком давним по своему существу, чтобы его можно было разрешить несколькими разумными доводами, а Оленна, судя по всему, не нуждалась в защитнике.
Тем не менее, когда она вновь принялась за еду, Григорий заговорил:
— Отец прав в одном: служба в страже не самая подходящая для тебя работа. Там приходится иметь дело с пьяницами, грабителями и людьми, которые не станут проявлять уважение к твоему происхождению. Иногда патруль приходится отправлять в опасные кварталы, а при задержании преступника никто не будет спрашивать, насколько хорошо ты умеешь держать осанку.
— Мне не нужна особая осанка.
— Тогда потребуется выносливость. Ты должна будешь часами ходить по городу, оставаться на ногах во время дежурств, бегать, драться. Придётся учиться работать в паре и исполнять приказы старших. И всё это не ради развлечения, которое можно оставить, когда оно наскучит.
Оленна подняла на него глаза.
— Ты закончил?
Григорий на мгновение замолчал. Он ожидал раздражения, возражений или хотя бы попытки оправдаться, но сестра слушала его с тем же равнодушным вниманием, с каким выслушивала замечания отца.
— Пока да.
— Хорошо. Теперь выслушай меня. Я умею стрелять из ружья, могу держать меч и не боюсь физической работы. Если придётся проходить обучение, я пройду его. Если потребуется выдерживать длительные дежурства, выдержу. И я не собираюсь уходить только потому, что кому-то покажется, будто женщина не должна заниматься подобным делом.
— Умение держать меч и служить в страже — разные вещи, — заметил Григорий. — Одно дело — упражняться во дворе, другое — встретить человека, который действительно собирается тебя убить.
— Ты говоришь так, будто я никогда не видела драки.
Он невольно усмехнулся.
— Я говорю, что у тебя нет опыта службы. Это не одно и то же.
— Тогда объясни мне, чем именно отличается служба от драки. Только не рассказывай о том, что я должна делать, пока сама не попробовала.
Отец издал недовольный звук, но Оленна не посмотрела в его сторону. Она продолжала следить за братом, ожидая ответа. В её лице не было ни вызова ради самого вызова, ни желания произвести впечатление. Она действительно считала, что способна справиться с этой работой, и не видела причин отступать перед чужими сомнениями.
Григорий взял стакан и отпил воды. Ему не хотелось превращать ужин в допрос, однако он уже начал подозревать, что за решением сестры стояло нечто большее, чем простое желание покинуть замок.
— Кто тебя учил стрелять?
— Один из старых слуг. Когда-то он служил в гарнизоне.
— Давно?
— Несколько лет.
— И ты всё это время тренировалась?
— Когда была возможность.
— А с мечом?
— Сначала училась сама. Потом мне помог один знакомый отца.
— Ты умеешь наносить удары или только отбиваться?
— И то и другое.
Григорий посмотрел на неё внимательнее. Оленна отвечала без колебаний, но не пыталась приукрасить свои успехи. Она не называла себя искусным бойцом, не рассказывала о победах и не требовала немедленного признания своих достоинств. В её ответах была сухая определённость, которая понемногу мешала ему отмахнуться от её намерения.
— Допустим, ты умеешь обращаться с оружием. А что будешь делать, когда тебе прикажут задержать человека, которого ты считаешь невиновным?
— Разберусь, на чём основан приказ.
— А если старший потребует действовать немедленно?
— Спрошу, почему он не желает объяснять свои действия.
— В страже не каждый приказ сопровождается объяснениями.
— Тогда мне придётся научиться отличать разумные приказы от глупых.
Григорий невольно покачал головой. Ответ был дерзким и, с точки зрения службы, не слишком обнадёживающим. Однако он не мог не признать, что Оленна хотя бы понимала, куда собирается идти. Она не представляла стражу местом, где можно размахивать мечом и требовать уважения; её интересовали обязанности, а не только оружие.
— Ты ведь понимаешь, что Розенбаум может тебе отказать? — спросил он.
— Тогда пойду в другое место.
— А если откажут везде?
— Найду другое занятие.
Она произнесла это так буднично, что Григорий не сразу нашёлся с ответом. В её планах не было ни отчаянной ставки на единственный исход, ни желания поставить семью перед свершившимся фактом. Оленна собиралась попробовать и была готова столкнуться с отказом, но не считала его основанием отказаться от самой попытки.
Григорий вспомнил, с какой силой она ударила графа Маре. Тогда он принял это за внезапный порыв, вызванный раздражением и давними обидами. Теперь, глядя на сестру, он допускал, что ошибся. За резкостью Оленны скрывалось нечто более устойчивое, чем вспышка гнева, а её холодность, возможно, помогала ей не отступать под давлением окружающих.
— Ты ведь не собираешься отправляться туда завтра утром и требовать, чтобы тебя немедленно приняли? — спросил он.
— Нет. Сначала поговорю с Розенбаумом и узнаю, какие условия он ставит перед новобранцами.
— Уже лучше, — заметил Григорий. — Хотя я всё ещё считаю, что ты недооцениваешь опасность.
— А я считаю, что ты недооцениваешь меня.
Эдклифф с силой положил вилку на стол.
— Хватит. Я не позволю тебе служить в городской страже.
Оленна повернулась к нему. Выражение её лица не изменилось, но Григорий заметил, как она медленно выпрямила спину.
— Тогда тебе придётся смириться с тем, что я всё равно попробую.
— Поразительная уверенность для человека, которому ещё не доводилось служить, — заметил Григорий. — Отец, возможно, опасается не столько за твою жизнь, сколько за собственное одиночество. Ему не хочется отпускать тебя из замка, где и без того осталось слишком мало людей. Если ты уйдёшь, ему придётся коротать вечера в обществе стен и воспоминаний.
Эдклифф откинулся на спинку кресла и взял тканевую салфетку, лежавшую возле тарелки. Он медленно вытер пальцы, уделяя каждому из них больше внимания, чем требовалось, и уже открыл рот, собираясь ответить сыну, но Оленна заговорила прежде него.
— Почему он должен остаться один? — спросила она, повернувшись к Григорию. — Ты ведь к тому времени уже должен вернуться домой.
Последние слова она произнесла с такой естественностью, что Григорий не сразу понял, что речь идёт о нём. Оленна смотрела на него с ожиданием, в котором угадывалась надежда: она уже представляла себе его возвращение, словно решение было принято и оставалось лишь дождаться назначенного дня.
— С чего ты взяла, что я собираюсь здесь остаться? — спросил он.
— Потому что тебе пора заняться делами семьи. Ты должен узнать, как устроены наши владения, познакомиться с людьми, которые ими управляют, разобраться в обязательствах перед вассалами. Отец не сможет заниматься всем этим вечно. Тебе нужно готовиться к наследованию герцогского титула.
Григорий опустил взгляд к тарелке. В памяти вновь возник разговор, услышанный за дверью: голос Эдклиффа, уверенно называвшего его чужаком, и спокойные возражения Оленны, которая пыталась убедить отца признать в нём сына. Теперь она говорила о наследстве так, словно родство уже не вызывало никаких сомнений, а титул ждал Григория по праву рождения.
На мгновение ему захотелось отказаться от всего. От герцогства, от владений, от необходимости доказывать человеку, который не желал его признавать, что он достоин носить фамилию Бениаров. Пусть Эдклифф сам решает, кому оставить остатки прежнего королевства. Пусть Оленна ищет иной выход, если считает, что семье ещё можно вернуть утраченное. Григорий ничего не просил у них, и одна лишь кровь не обязывала его принимать то, чего ему не желали отдавать.
Мысль эта задела его гордость, и потому он не стал развивать её вслух. Отказ, произнесённый сейчас, прозвучал бы не как свободный выбор, а как ответная обида на слова отца. Григорий не собирался давать Эдклиффу ещё один повод считать его человеком, неспособным вынести чужое мнение.
— Ты забываешь, что я служу в королевской армии, — сказал он. — Я не могу просто остаться в Карсте, когда мне вздумается.
Оленна нахмурилась.
— Разве ты уже не освободился от службы?
— Нет. Мне предоставили отпуск, чтобы я мог присутствовать на награждении. Позже королевская сторона обратилась к командованию с просьбой продлить его: возникли государственные дела, которыми мне поручили заняться здесь.
Эдклифф вдруг рассмеялся. Смех вышел низким и неприятным, с хриплым надрывом, будто старик не столько веселился, сколько обнаружил подтверждение своим худшим подозрениям. Он положил салфетку на стол и посмотрел на сына поверх блюда.
— Государственные дела, — повторил он. — Значит, Честеры всё ещё распоряжаются тобой, даже когда ты находишься за сотни миль от их двора?
— Я выполняю поручение, — ответил Григорий.
— Разумеется. Они велят — ты едешь. Они приказывают — ты исполняешь. Удобный порядок. Им даже не приходится держать тебя рядом, чтобы ты помнил своё место.
— Отец, — начала Оленна, — ты не знаешь всех обстоятельств…
— Знаю достаточно! — резко оборвал её Эдклифф. — Мой сын уехал из Карста мальчишкой, вырос при дворе наших врагов, получил от них чин, славу и награды, а теперь вернулся сюда по их приказу. И ты предлагаешь мне поверить, что он сам решает, кому служить?
Григорий не ответил. Он смотрел на отца, стараясь не выдавать раздражения, хотя с каждым новым обвинением ему становилось труднее сохранять спокойствие. Эдклифф говорил о нём с такой уверенностью, будто всё, что произошло за последние пятнадцать лет, можно было свести к простой истории о предательстве. Ни служба, ни пролитая кровь, ни люди, которых Григорий обязан был вести за собой, не имели для старика значения. Он видел только корону Леора и сына, который остался ей верен.
— А ведь они ещё и наградили тебя, — продолжил Эдклифф. — Орден героя за удержание Южных Врат. Должно быть, ты гордишься. Сколько карсианцев в прошлом погибло ради того, чтобы сейчас ты получил эту побрякушку? Или ты предпочитаешь не задавать себе подобных вопросов?
Оленна отодвинула тарелку.
— Довольно. Он защищал Южные Врата во время войны с Султанатом. При чём здесь Карст?
— При том, что он проливал кровь за короля, который подчинил нашу землю! — Эдклифф снова повернулся к сыну. — Ты сражался за их владения, за их торговые пути, за их города. Ты стал послушным псом Честеров, Григорий. Тебя можно отправить куда угодно, и ты пойдёшь, не спросив, кому служит твоя победа.
Григорий почувствовал, как напряглись пальцы на рукояти ножа. Он понимал, почему отец смотрел на войну именно так. Для Эдклиффа Леор оставался государством, которое лишило Бениаров прежней власти, а любая победа короны укрепляла порядок, в котором Карсту отводилось подчинённое место. В такой картине мира служба Григория не могла быть доблестью: она лишь помогала удерживать власть в чужих руках.
Но Григорий не выбирал войну ради королевских земель и не считал погибших солдат орудием в чужой политической игре. Он отвечал за людей, которыми командовал, и не мог бросить их только потому, что сам родился в семье, утратившей корону. Орден, полученный за оборону Южных врат, не превращал его в слугу и не делал совершённое им постыдным. Эдклифф мог не признавать его заслуг, но от этого они не исчезали.
Он хотел сказать всё это, однако быстро понял, что отец не станет слушать. Эдклиффу требовалось не объяснение, а подтверждение уже сложившегося мнения. Любой ответ Григория лишь дал бы ему новый повод для насмешки.
— Ты так и не объяснил, зачем приехал в Карст, — произнёс старик, вновь принимаясь за еду. — Если корона поручила тебе государственные дела, почему ты отправился к графу Маре? Почему первым делом явился к предателю, который отнял у нашей семьи то, что смог, а не сюда, к отцу и сестре?
Григорий почувствовал, как раздражение сменяется глухой злостью. Вопрос был справедливее предыдущих обвинений, и именно поэтому отвечать на него оказалось труднее. Он действительно приехал в Карст не ради семьи. Маре был частью поручения, и Григорий направился к нему прежде, чем решил навестить родных. Он мог объяснить это государственными интересами, срочностью дел и обстоятельствами, сложившимися после прибытия, но ни одно из этих объяснений не отменяло того, что отец с самого начала оказался для него на втором месте.
— У меня были причины, — сказал он.
— Какие?
— Не думаю, что вы захотите их услышать.
— Попробуй.
Григорий промолчал. Оленна посмотрела на него, затем на отца, словно пыталась решить, кому из них сейчас нужнее вмешательство. Но Эдклифф уже подался вперёд, и в его глазах появилось настойчивое, почти жадное внимание.
— Давай подумаем вместе, — произнёс он. — Корона посылает капитана армии к графу Маре. Не для переговоров о войсках, иначе с тобой отправили бы военного представителя. Не для сбора налогов, поскольку этим занимаются чиновники. Может быть, речь идёт о каком-нибудь соглашении между Маре и Честерами? Или о том, чтобы напомнить графу, кому он обязан своей властью? Хотя нет, Маре и без того прекрасно знает, кому он обязан.
Он сделал паузу, следя за лицом сына.
— Остаётся ещё один вариант. Брак.
Григорий невольно замер. Движение было едва заметным, но Эдклифф увидел его и медленно откинулся на спинку кресла. Впервые за весь ужин на его лице появилось выражение удовлетворения, от которого Григорию стало не по себе.
— Так и есть, — сказал старик. — Тебя отправили договариваться о браке с дочерью Маре.
Оленна посмотрела на брата. Григорий не стал подтверждать догадку, но и отрицать её не мог.
— И зачем тебе понадобилось связывать себя с этим семейством? — спросил Эдклифф. — Ты хоть помнишь, что сделал Эдгар Маре с твоими старшими братьями? Виктор и Эндрю были ещё юношами. Они не успели узнать ни жизни, ни женщин, а этот человек предательски вогнал кинжал им в спины. И теперь ты собираешься породниться с его домом?
— Отец, — вмешалась Оленна, — ты не знаешь, для чего это Грише.
— Я знаю, что Маре не заслуживает нашего доверия. А его дочь, насколько мне известно, давно пристрастилась к дурманящим снадобьям. Такую невесту корона выбрала для герцога Бениара?
Григорий положил нож рядом с тарелкой. Ему не хотелось слышать ни дальнейших оскорблений в адрес покойной Габриэлы, ни новых обвинений в собственный адрес.
— Ваши слова уже не имеют значения. Этот брак не состоится.
Эдклифф прищурился.
— Почему?
— Я не собираюсь обсуждать это за ужином.
— Значит, есть причина, о которой ты не желаешь говорить. — Старик коротко усмехнулся. — Жаль. Лучше бы ты сам отказал Маре, чем позволил ему отвергнуть тебя.
Григорий ничего не ответил. Он мог бы рассказать, что Габриэла умерла, но не видел смысла отдавать отцу ещё одну подробность, которую тот мог бы обратить против него.
Оленна перевела взгляд на брата.
— Значит, ты закончил здесь все дела?
— Не все. Осталось ещё одно, но я не намерен задерживаться в городе дольше необходимого.
Эдклифф сплюнул на край тарелки мелкую птичью кость и посмотрел на сына с внезапной яростью.
— Ты не намерен задерживаться? В своём родном городе? На земле, где родились твои предки?
Григорий выдержал его взгляд. Он мог бы сказать, что замок не стал для него домом лишь потому, что в нём родились его родители. Мог бы напомнить, что отец сам назвал его чужаком и не пожелал признать сыном. Но спор уже не имел смысла, а усталость от этого вечера постепенно вытесняла желание защищаться.
— Я приехал исполнить поручение, — произнёс он. — Когда закончу, уеду.
— Тогда убирайся сейчас, — сказал Эдклифф. — Не вижу причин держать тебя здесь.
— Отец, не надо, — тихо произнесла Оленна. — Он только приехал. Вы сами позвали его.
— А он сам сообщил, что не хочет оставаться. Я не стану удерживать человека, которому наш дом в тягость.
Оленна повернулась к Григорию, явно собираясь попросить его не отвечать на эту грубость. Но он уже отодвинул стул. Ему и самому хотелось уйти: не из-за приказа отца и не потому, что тот сумел его прогнать, а потому, что дальнейшее пребывание за этим столом требовало терпения, которого у него больше не осталось.
Он поднялся, поправил манжеты и посмотрел на сестру.
— Спасибо за ужин, Оля.
Её лицо на мгновение смягчилось, но она не встала. Эдклифф сидел во главе стола, вновь взявшись за еду, и не смотрел на сына.
Григорий направился к двери, однако у самого порога услышал за спиной негромкий стук: Оленна отложила вилку.
— Гриша, подожди.
Он остановился и обернулся. Сестра поднялась из-за стола, но не подошла к нему. Между ними оставалось несколько шагов, и Григорий видел, как она старается подобрать слова, не желая ни унижать себя просьбой, ни отпускать его после такого вечера.
— Я не хотела, чтобы всё вышло так, — сказала она.
— Ты не виновата в том, что отец думает обо мне.
— Но я надеялась, что вы хотя бы сможете поговорить.
— Мы поговорили.
Ответ прозвучал холоднее, чем он хотел. Оленна опустила глаза, и Григорий пожалел о резкости, но не нашёл подходящих слов, чтобы исправить её. Он мог обещать вернуться, мог сказать, что между ними ещё всё наладится, однако подобные обещания были бы сейчас пустыми. Он не знал, когда снова окажется в Карсте, и ещё меньше понимал, захочет ли отец увидеть его после сегодняшнего вечера.
— Я постараюсь приехать, когда появится возможность, — добавил он наконец.
Оленна подняла взгляд. Она не улыбнулась, но едва заметно кивнула, словно решила принять хотя бы это.
Григорий вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. Из столовой доносились приглушённые голоса, однако разобрать их он не пытался. В полумраке замка он снова почувствовал себя гостем, которому показали комнаты, рассказали о давно умерших родственниках и напомнили, что места для него здесь не приготовлено. Теперь ему оставалось вернуться в гостиницу, завершить последнее поручение и покинуть город, не зная, станет ли следующая встреча с Оленной началом сближения или последней попыткой вернуть то, что было утрачено задолго до его приезда.