Оленна шла впереди, высоко держа лампу, и её свет перебегал с резных дверей на каменную кладку, выхватывая из темноты то потемневшую от времени бронзовую ручку, то обрывок выцветшего гобелена. Григорий следовал за сестрой, стараясь не отставать, хотя длинные переходы и однообразие поворотов затрудняли ему путь. Здесь всё казалось знакомым лишь отчасти: высокий свод над головой, тяжёлые двери, холодные выступы стен. Он помнил отдельные места, но не мог соединить их в прежний дом, где когда-то жил ребёнком.
— Здесь, — сказала Оленна, остановившись у двери в конце коридора.
Она потянула за ручку. Дверь подалась не сразу, со скрипом отступив внутрь, и свет лампы упал на просторную комнату. На стенах сохранилась потускневшая ткань, мебель стояла на прежних местах, хотя большую её часть накрывали серые чехлы. У окна помещался письменный стол с тонкими ножками, в углу — низкий шкаф, а у дальней стены стояла кровать с высоким деревянным изголовьем. На полу лежал ковёр, некогда яркий, но теперь выцветший настолько, что узор проступал лишь там, где ткань меньше истёрлась.
Григорий переступил порог и остановился, рассматривая комнату. Он пытался вызвать в памяти хоть какую-нибудь определённую картину, но вспоминались только отдельные ощущения: прохладная гладкость пола под босыми ногами, солнечное пятно на одеяле, чьи-то шаги за дверью. Он не мог с уверенностью сказать, относились ли эти образы именно к этой комнате или память перенесла сюда то, что случалось в другом месте.
— Это была твоя спальня, — пояснила Оленна. — Отец велел оставить всё как есть. Потом сюда почти никто не заходил.
Григорий провёл пальцами по краю стола. На коже осталась серая полоса пыли. Он вытер руку о платок и посмотрел на сестру, но та уже направлялась к следующей двери. В её движениях не было поспешности; она словно заранее знала, что именно покажет ему и в каком порядке, и теперь старалась пройти знакомый маршрут так, чтобы ничто не осталось без внимания.
Соседняя комната была больше. У стены стояли два шкафа, между ними висели портреты молодых мужчин в парадных одеждах. Григорий узнал старших братьев не сразу. Портреты занимали значительную часть стены, и при свете лампы можно было различить даже мелкие подробности: вышивку на воротниках, застёжки камзолов, тонкие цепочки орденов.
Один из братьев смотрел с портрета прямо перед собой, чуть приподняв подбородок. Другой был изображён в повороте, с лёгкой улыбкой, от которой лицо казалось открытым и приветливым. Оба выглядели юными, и мысль о том, что их давно нет в живых, плохо сочеталась с ясностью красок и тщательно выписанными чертами.
— Отец любил говорить, что они были похожи друг на друга только внешне, — произнесла Оленна. — На деле один никогда не мог усидеть на месте, а другой предпочитал сначала выслушать всех, а уж потом решать, куда идти. Они часто спорили из-за пустяков.
Григорий рассматривал лица, стараясь найти в них сходство с собой, однако ничего определённого не замечал. Возможно, художники придали им черты, которые должны были говорить о достоинстве рода, а возможно, Григорий просто слишком мало знал людей, изображённых перед ним.
В следующей комнате на стене висел портрет женщины. Она была написана в тёмном платье с высоким воротником, её волосы убраны под лёгкую ткань, а светлое лицо казалось спокойным. Взгляд художник направил чуть в сторону, словно женщина смотрела на кого-то, стоявшего за пределами картины.
Оленна подняла лампу повыше.
— Мама, — сказала она. — Ты ведь помнишь её?
Григорий долго всматривался в портрет, прежде чем ответить:
— Не уверен. Лицо помню, но не могу понять, из собственных ли воспоминаний.
Оленна кивнула, принимая этот ответ без обиды. Она сама была ещё ребёнком, когда их мать умерла, и, должно быть, понимала, как мало могло сохраниться в памяти брата.
— Она умерла, когда родился Рено. Роды оказались тяжёлыми. Врачи пытались спасти обоих, но мать не пережила их.
Григорий опустил глаза. Он знал, что в семье был младший сын, умерший ещё ребёнком, но до сих пор не задумывался о том, что его появление на свет стоило матери жизни. Изображённая на портрете женщина казалась слишком далёкой, чтобы он мог почувствовать утрату так, как чувствовала её Оленна. И всё же от этих слов в груди возникла неприятная тяжесть: он стоял перед лицом матери, которой не помнил, и слушал рассказ о брате, которого никогда не видел.
— Рено был смелым, — продолжила Оленна. — И ужасно любопытным. Ему хотелось знать, отчего всё устроено именно так, а не иначе. Он разбирал игрушки, чтобы посмотреть, что у них внутри, а потом пытался собрать обратно. Иногда у него получалось, иногда оставались лишние детали.
В её голосе появились живость и теплота, которых Григорий прежде не слышал. Она вспоминала, как мальчик быстро учился, запоминал услышанное и охотно брался за всё, что казалось ему новым. Он любил рисовать, читал книги, предназначенные для детей постарше, и не терпел, когда ему говорили, что он ещё мал для какого-нибудь занятия.
— Отец говорил, что из него выйдет замечательный человек, — закончила она после недолгого молчания. — Рено успел показать немало способностей. Думаю, у него могло быть большое будущее.
Она отвела взгляд, и Григорий заметил, как крепче сжались её пальцы на ручке лампы. Он не стал утешать её дежурными фразами. Слишком многое в этой семье прошло мимо него, чтобы он мог подобрать слова, не показавшись чужим в собственном доме.
Оленна повела его дальше, к небольшой спальне в конце коридора. Внутри стояли детская кровать, низкий столик и деревянный сундук. На полках сохранились книги с потёртыми корешками, у окна лежали несколько рисунков, а возле стены стояли игрушки, сделанные из дерева и ткани. Некоторые из них были аккуратно расставлены, другие лежали в коробке, куда их, видимо, сложили после последних дней мальчика.
Григорий подошёл к столику. На одном рисунке был изображён дом с высокими башнями, над которым нависало огромное солнце; на другом — всадник с мечом, нарисованный неровными детскими линиями. Он взял лист за край, стараясь не повредить хрупкую бумагу, и долго его рассматривал.
Его младший брат жил здесь, учился, играл, задавал вопросы и строил планы, о которых теперь никто не мог рассказать полностью. Григорий не знал даже, как звучал голос Рено. Не знал, как тот смеялся, сердился, просил о помощи. От мальчика остались книги, рисунки и игрушки — вещи, которые сами по себе ничего не могли объяснить, хотя каждая из них свидетельствовала о прожитых днях.
Он положил рисунок на прежнее место. Ему было жаль Рено, но ещё сильнее его угнетало осознание собственной оторванности от этой жизни. Он не успел полюбить брата и не мог скучать по совместным воспоминаниям; ему оставалось лишь представить всё то, чего между ними никогда не произошло.
— После того как Рено заболел, отец долго не выходил из своих покоев, — тихо сказала Оленна. — А замок к тому времени уже начал пустеть.
Григорий повернулся к ней.
— Почему слуги ушли?
Оленна не сразу ответила. Она опустила лампу, и тени от игрушек легли на стену длинными неровными пятнами.
— Несколько лет назад на площади перед замком стали выставлять сцены казней преступников. С тех пор люди начали смотреть на нас иначе. Они считали, что тот, кто служит Бениарам, может оказаться связан с теми, кто выступает против власти Честеров. Даже если у него никогда не было таких намерений.
Она говорила спокойно, но в этой спокойной речи слышалась давняя усталость. Многие слуги служили семье ещё со времён, когда замок был полон людей. Однако один за другим они находили поводы уйти. Кто-то ссылался на семью, кто-то — на здоровье, кто-то просто переставал приходить на службу. Когда стало ясно, что уходят не двое и не трое, а большая часть прислуги, отец попытался удержать оставшихся, но случилось это как раз тогда, когда Рено тяжело заболел.
— Он был убит горем, — добавила Оленна. — Ему было не до того, чтобы спорить с каждым, кто решил уехать. А потом Рено умер, и отец уже не мог заставить себя заниматься ничем другим.
Григорий вспомнил пустые комнаты, погасшие свечи, пыль на мебели и площадь перед замком, где он увидел следы недавних казней. Теперь всё это складывалось в более понятную картину. Люди боялись не только самого имени Бениаров, но и того, что оно могло означать для властей. Даже верность семье превращалась в опасность, если окружающие подозревали в ней политический смысл.
В огромном замке остались Оленна, Эдклифф и несколько людей, которые не захотели покинуть своих хозяев, несмотря на тревогу и все последствия. Григорий оглядел детскую комнату, где чужое ему детство всё ещё хранилось среди пыльных вещей, и подумал, что за пятнадцать лет отсутствия здесь многое исчезло, хотя никто не решился вынести то, что осталось от прежней семьи.
Григорий ещё раз взглянул на тёмное дерево, за которым остались детские вещи, и пошёл следом за сестрой. Коридор впереди постепенно расширялся, потолок поднимался выше, а сквозняк, тянувший из дальних проходов, становился ощутимее. Оленна свернула за колонну и остановилась перед арочным проёмом, за которым уже не было дверей.
Григорий переступил порог и невольно замедлил шаг.
Тронный зал оказался совсем не таким, каким представлялся ему по дороге. Дневной свет проникал сюда сверху, через широкий проём в потолке, и ложился на каменные плиты ровными прямоугольниками. Высокие колонны поднимались к сводам, поддерживая потемневшие галереи, а вдоль стен тянулись изображения, чьи краски под слоем времени сохранили приглушённую глубину. В центре зала возвышался каменный трон. Он был массивнее любого кресла, которое Григорий видел прежде, с высокими подлокотниками и спинкой, украшенной резьбой. На сиденье лежали старые меха, выцветшие и покрытые пылью; рядом, на небольшой каменной ступени, покоилась корона Эдклиффа.
Оленна поставила лампу на выступ стены. В таком освещении она была не нужна, и девушка огляделась, будто сама проверяла, всё ли осталось на своих местах.
— Ты помнишь этот зал? — спросила она.
Григорий ещё раз посмотрел на трон, затем на колонны, между которыми теперь свободно проходил взрослый мужчина. Улыбка появилась сама собой.
— Мы бегали здесь наперегонки. Старшие запрещали нам приближаться к ступеням, поэтому мы обходили трон кругом и делали вид, что это крепость. А потом кто-нибудь обязательно падал, и начинались жалобы.
— Обычно падал ты, — с лёгкой улыбкой напомнила Оленна.
— Не всегда.
— Достаточно часто, чтобы я это запомнила.
Он усмехнулся. На короткое мгновение зал перестал казаться чужим: в нём снова звучал детский смех, раздавались быстрые шаги, кто-то звал остальных, а старшие братья пытались удержать младших от очередной проделки. Григорий не мог восстановить лица и голоса до мельчайших подробностей, но само чувство прежней беззаботности ещё жило в нём, упрямо не желая исчезать.
Затем память изменилась.
Он вспомнил другой шум — тяжёлый топот военных сапог по камню, звон оружия и резкие выкрики людей, которым не требовалось разрешение хозяев, чтобы войти в зал. Солдаты Маре ворвались сюда во время войны и окружили семью Бениаров. Григорий помнил чужие лица, напряжённые движения взрослых и то, как быстро просторный зал превратился в тесное место, где каждый шаг мог привлечь ненужное внимание. Тогда он был слишком мал, чтобы понимать, что именно происходило между отцом и людьми, пришедшими от имени Маре. Зато он хорошо запомнил беспомощность семьи в собственном доме.
Григорий отвёл глаза от входа. Оленна, заметив перемену в его лице, не стала спрашивать, что он вспомнил.
— Я много раз говорила отцу, что с этим пора покончить, — произнесла она, кивнув на трон. — Сломать его, а корону утопить в озере. От неё теперь нет никакой пользы.
— И что он отвечал?
— Что это память предков. Всегда одно и то же.
Оленна подошла ближе к каменному возвышению. Она не прикоснулась ни к мехам, ни к короне, остановившись на нижней ступени.
— Но зачем нам эта память, Гриша? Что она нам оставила? Люди, которые поколениями служили нашей семье, теперь боятся оставаться под этой крышей. Те, кто должен был быть рядом, ушли. Остались несколько стариков, да и те держатся здесь из верности отцу, а не из-за прежнего величия Бениаров. Неужели ради этого стоит хранить вещи, которые никому уже ничего не дают?
Григорий не ответил сразу. Он смотрел на корону, лежавшую возле трона. Она казалась тяжёлой даже на вид, со старым металлом и тёмными камнями в ободе. Когда-то её надевали на голову человека, которому принадлежал Карст; теперь она лежала под пылью в пустом зале, а её владелец сидел в кресле у затухшего камина и не желал разговаривать с сыном.
Он не знал, чего хочет Эдклифф. Возможно, отец и впрямь надеялся вернуть прежнюю власть, и трон с короной оставались для него напоминанием о том, что потерянное ещё можно отнять обратно. Но Григорий не видел в отце ни той силы, ни той активности, которые могли бы подкрепить подобную надежду. Долгие годы он провёл вдали от него и не мог судить, что происходило в его душе. Быть может, Эдклифф просто не мог расстаться с последними свидетельствами прежней жизни. Уничтожить трон означало бы самому признать, что всё закончилось и ничего больше не осталось.
Эта мысль не давала ответа, а лишь делала молчание отца ещё менее понятным. Григорий не мог определить, что скрывалось за его неподвижностью: гордость, скорбь или обычная усталость старого человека, которому больше нечего ждать.
— Я не знаю, — наконец сказал он.
Оленна посмотрела на него, но не стала настаивать. Она повернулась к дальней стене, собираясь что-то показать, когда за их спинами послышались шаги.
Григорий обернулся.
Эдклифф входил в зал из бокового прохода. Дневной свет падал на него сбоку, и теперь Григорий мог разглядеть отца во весь рост. Старик был высоким, хотя сутулился сильнее, чем ему помнилось; одежда висела на ослабевших плечах, а длинная белая борода доходила до груди. В руках он держал громоздкие ножницы с потемневшими рукоятями. Они выглядели тяжёлыми и неудобными, особенно в его тонких пальцах.
Эдклифф шёл прямо к ним и не отводил глаз от Григория. В его лице не отражалось ни удивления, ни явного недовольства, однако пристальный взгляд заставил капитана напрячься. На мгновение ему пришло в голову, что старик мог потерять рассудок. Может быть, он не узнал сына, увидел в нём кого-то другого и теперь собирался напасть с тем, что оказалось под рукой. Григорий невольно сместил вес на здоровую ногу, оценивая расстояние между ними.
— Отец, что вы там нашли? — спросила Оленна.
Эдклифф остановился перед ней и протянул ножницы рукоятями вперёд.
— Помоги мне привести бороду в порядок.
Оленна посмотрела на ножницы, затем на его лицо. На её губах появилась недоверчивая усмешка.
— Вот как. Значит, вы решили заняться собой именно сегодня? Неужели ради сына?
— Ты правильно поняла, — спокойно ответил Эдклифф.
Григорий не смог скрыть удивления. Отец говорил так просто, будто просил подать ему чашку или закрыть ставни, и при этом продолжал неотрывно смотреть на него. Он почти не моргал. Даже когда Оленна забрала ножницы и стала что-то говорить о том, что в ближайших комнатах найдётся место получше, чем тронный зал, старик не отвёл взгляда.
Григорий не понимал, что должен был чувствовать. Ему хотелось задать отцу десятки вопросов, но ни один не подходил для этого момента. Внешне Эдклифф оставался спокойным, однако само его поведение говорило о том, что приезд сына имел для него какое-то значение. Какое именно — Григорий мог только гадать.
— Прости его, Гриша, — сказала Оленна, уже направляясь к выходу вместе с отцом. — Он сегодня не особенно разговорчив. Побудь здесь, ладно? Я скоро вернусь.
Григорий кивнул. Эдклифф прошёл мимо него, не произнеся больше ничего, и исчез в боковом коридоре. Оленна последовала за ним, унося лампу. Их шаги постепенно стихли, пока зал снова не погрузился в тишину.
Оставшись один, Григорий медленно обошёл трон и направился вдоль стен. Ему нечего было делать, а возвращаться в тёмные коридоры не хотелось, поэтому он стал рассматривать росписи, которые при дневном освещении проступали гораздо яснее. На стенах были изображены сцены из древних преданий Бениаров: битвы, путешествия, поединки и подвиги людей, чьи имена он слышал в детстве. В одних картинах фигуры были выписаны тщательно, в других краска осыпалась, оставляя пустые участки штукатурки.
Григорий остановился перед первой из больших гравюр. На ней предок в старинном доспехе стоял над поверженным противником, держа в руке длинный меч с необычной гардой. Клинок был изображён с такой тщательностью, что даже спустя века можно было различить узор на металле. Григорий перешёл к следующей сцене и обнаружил тот же меч в руке другого героя, затем — ещё на одной, и ещё. Менялись лица, одежда и обстоятельства, но оружие оставалось неизменным, переходя от одного поколения к следующему.
Он попытался вспомнить его название. В детстве ему рассказывали об этом мече, возможно, отец или один из старших братьев, но теперь воспоминание ускользало, оставляя лишь ощущение, что название было коротким и необычным. Григорий задержался перед изображениями, стараясь найти подсказку в вырезанных под ними надписях, однако часть букв стёрлась, а остальные были написаны на старом карстском наречии, которым он владел недостаточно хорошо.
Григорий ещё раз наклонился к гравюре, стараясь разобрать стёртую надпись у основания изображения. В углублениях между буквами сохранилась темнота, но различить очертания уже не удавалось. Он отступил на шаг, оглянулся и обнаружил, что противоположная стена почти исчезла в сумраке. Свет над троном давно утратил дневную яркость; теперь он лишь тускло обозначал верхушки колонн, оставляя нижнюю часть зала в серой полутьме.
Капитан не заметил, сколько времени провёл у изображений. Меч продолжал занимать его мысли. Он переходил от одной сцены к другой, находил знакомую гарду, очертания клинка, одинаковый изгиб навершия и всякий раз пытался восстановить название, которое когда-то знал. Память удерживала какие-то обрывки рассказов, но стоило ему приблизиться к разгадке, как она ускользала. В конце концов Григорий решил, что разыскать старые предания можно будет и позже, если ему вообще представится случай остаться в замке достаточно долго.
У стены, возле одной из колонн, он заметил керосиновую лампу. Она стояла на низком каменном выступе, куда её, вероятно, поставили, когда зал ещё освещали по вечерам. Григорий взял её, проверил запас керосина и оглядел корпус в поисках повреждений. Лампа была исправна, но для её розжига требовалось что-нибудь подходящее. Он обшарил карманы, перебрал содержимое внутреннего кармана жилета и убедился, что при нём нет ни спичек, ни кремня.
Это обстоятельство показалось ему досадным, особенно после долгого изучения изображений, но возвращаться к гравюрам в темноте было бессмысленно. Оленна обещала вернуться, однако Григорий понятия не имел, в какой части замка она находилась. Он поставил лампу на место и вышел в коридор.
Теперь замок выглядел ещё более заброшенным. Даже те слабые полосы света, которые прежде проникали сквозь щели в ставнях, исчезли, и Григорию приходилось ориентироваться по памяти, ощупью узнавая выступы стен и знакомые повороты. Несколько раз он выбирал неверный проход и возвращался к развилке, пока наконец не заметил под одной из дверей тонкую светлую полоску.
Он направился к ней, надеясь застать сестру в комнате и попросить огня. Уже у самой двери Григорий услышал голоса. Разговаривали Эдклифф и Оленна. Голос отца звучал глухо, но достаточно отчётливо, чтобы различать отдельные фразы. Григорий поднял руку, собираясь постучать, и замер, услышав собственное имя.
— Я не понимаю, почему вы продолжаете ему не доверять, — говорила Оленна. — Он приехал, когда вы позвали. Он мог отказаться, и вы бы даже не узнали, что он думает о вашем приглашении.
— Это ничего не доказывает.
— А что докажет? Вы хотите, чтобы он рассказал вам всю свою жизнь? Или чтобы он отрёкся от Честеров, едва переступив порог?
Григорий медленно опустил руку. Он понимал, что подслушивать разговор нехорошо, но отойти теперь не мог. В голосе сестры звучало такое напряжение, какого он не замечал при встрече, и ему захотелось узнать, что именно она пыталась объяснить отцу.
— Я не уверен, что передо мной мой сын, — произнёс Эдклифф. — Ты слишком легко принимаешь то, что тебе показывают. Честеры могли отдать нам чужого ребёнка, какого-нибудь карсианца, которого вырастили при дворе и научили носить имя Бениаров. Для них это ничего не стоило бы.
Григорий почувствовал, как у него напряглась челюсть. Он не сразу понял смысл услышанного, будто отец говорил о ком-то другом, а имя сына лишь случайно оказалось в разговоре.
— Вы сами слышите, что говорите? — спросила Оленна.
— Я рассматривал и другой вариант. Они могли поменять местами Михаэля и Григория. Одного оставить при себе, а другого отправить к этим сектантам, в Церковь Суда. Удобно избавиться от наследника, одновременно сохранив его имя для будущих притязаний. А мы должны принять всё на веру, потому что мальчик похож на Бениара?
— Посмотрите ему в глаза, отец. У него ваши глаза. Ни Честеры, ни кто-либо другой не могли этого изменить.
За дверью стало тихо. Григорий невольно коснулся оправы очков, хотя она сидела на переносице без малейшего перекоса. Он вдруг остро ощутил собственное лицо: черты, которые окружающие привыкли связывать с его происхождением, теперь обсуждали так, словно они были уликами в затянувшемся расследовании. Он прожил двадцать два года с именем Григория Бениара, а теперь услышал, что даже его личность для отца оставалась предметом сомнений.
— Внешнее сходство ничего не меняет, — продолжил Эдклифф. — Я не знаю, кем он стал при дворе Честеров. Не знаю, чему они его научили и что он готов сделать ради них.
— Вы не можете требовать от него доказательств того, что сами не хотите признавать.
— Я не собираюсь называть сыном незнакомца.
Григорий прикрыл глаза. До этой минуты он ещё сохранял надежду, что отец молчит из-за старой обиды, что тяжесть пережитых лет лишила его способности говорить с людьми и что им понадобится время, чтобы привыкнуть друг к другу. Теперь же он услышал прямой отказ признать его своим. В этом было нечто более болезненное, чем простая неприязнь: Эдклифф отвергал не поступки Григория и не его нынешнюю жизнь, а само право называться его сыном.
— А Виктор, Эндрю и Рено? — спросил старик после короткой паузы. — Я растил их сам. Я знал, чего они боятся, что любят, на что способны. Я видел, как они взрослели. Они были моими наследниками, и я готовил их к тому дню, когда им пришлось бы принять ответственность за семью. Ни один из них не заменим. А в этом юноше я вижу лишь чужака, взращённого моими врагами.
Григорий опёрся ладонью о холодную стену. Имя Рено заставило его вспомнить детскую спальню, рисунок с неумелым всадником и книги, оставленные на полках. Теперь рассказ Оленны приобрёл для него новый смысл. Отец видел в младшем сыне не только талантливого мальчика, но и будущего наследника. Возможно, Рено готовили занять место, которое по праву старшинства должно было достаться Григорию. Пока сам он рос вдали от Карста, Эдклифф мог надеяться, что младший сын продолжит род и примет титул после него. Григорий же оставался фигурой, которую нельзя было ни вернуть, ни окончательно вычеркнуть, но которой отец не доверял.
Он вспомнил Филиппа. Другу всегда приходилось жить под тяжестью ожиданий, которые возлагали на него из-за рождения и положения. Григорий знал, как болезненно тот воспринимал сомнения в своей способности наследовать власть, и прежде не мог до конца понять его обиду. Теперь он сам оказался перед отцом, который видел в нём не достойного наследника, а чужого воспитанника своих врагов. Разница заключалась лишь в том, что Филипп хотел получить признание, а Григорию титул был не нужен. Он мог войти в комнату и сказать об этом прямо. Он не просил ни возвращать его в семью, ни передавать ему земли, ни принимать его на место погибших братьев.
Но почему-то он не открывал дверь.
— Григорий не обязан заменять Виктора, Эндрю или Рено, — тихо ответила Оленна. — Он не просит об этом. Но он всё ещё ваш сын, и вы не можете изменить этого одними подозрениями. У него ваша кровь, отец. И других выходов у нас нет.
Григорий нажал на дверную ручку и вошёл.
Оленна стояла у кресла Эдклиффа, держа в руке громоздкие ножницы. Борода старика была уже почти подстрижена, и девушка как раз собиралась подровнять оставшиеся неровности. Оба повернули головы к вошедшему и замолчали.
Григорий не дал себе времени задержаться на их лицах. Он посмотрел на сестру с привычной непринуждённостью, словно только что подошёл к двери и не слышал ни одного слова из их разговора.
— У тебя случайно нет спичек? — спросил он. — Я нашёл в тронном зале лампу, хотел продолжить осмотр, но зажечь её нечем.
Оленна опустила ножницы и принялась искать спички в карманах платья.
— Что интересного ты там нашёл, Гриша?
Эдклифф не ответил ни ей, ни сыну. Он вытащил из кармана небольшую кремнёвую зажигалку и бросил её к ногам Григория. Та ударилась о каменный пол и отскочила в сторону.
Григорий наклонился, поднял зажигалку и выпрямился. Эдклифф всё ещё смотрел на него, не меняя выражения лица.
— Не задерживайся. Я попросил кухарку приготовить приветственный ужин в честь твоего приезда.
Григорий убрал зажигалку в карман. Эдклифф уже отвернулся к Оленне, ожидая, когда она закончит стричь ему бороду. Григорий вышел, не дождавшись ответа отца.
Вернувшись в тронный зал, он зажёг лампу и продолжил осматривать гравюры. На нескольких изображениях предки держали один и тот же меч. Григорий пытался вспомнить его название, но не смог.