Пётр Иванович Петров сидел в своей будке у главного входа больницы и разгадывал кроссворд.
Ночная смена. Тихая, спокойная. Такая, какую он любил.
За окном моросил дождь. Стрелки часов показывали без пятнадцати двенадцать. Впереди ещё семь часов до конца смены, но Петрович не спешил. Время в ночную смену тянулось по-особенному — медленно, вязко, но не мучительно. Он привык.
Он взял термос, налил себе чая в старую железную кружку. Кружка была потёртая, с облупившейся краской, но он не менял её. Подарок от Лиды. Жены.
Лидия Степановна умерла три года назад.
Петрович сделал глоток чая — горячий, крепкий, с сахаром — и снова уставился в кроссворд. "Река в Сибири, шесть букв." Лена? Нет, пять. Ангара? Тоже шесть, но не подходит по вертикали.
Он вздохнул и отложил газету.
Лида.
Три года прошло, а он до сих пор иногда ловил себя на том, что оборачивается, когда слышит её имя. Или ждёт, что она позвонит. Глупость, конечно. Мёртвые не звонят.
Она умерла ночью. Дома. Одна.
Инфаркт.
Петрович был здесь, на работе. Ночная смена, как всегда. Она звонила ему вечером, часов в восемь. Сказала, что плохо себя чувствует — сердце пошаливает, голова кружится. Он отмахнулся. Сказал, что до утра дотерпит, что он не может бросить смену.
А утром её нашла соседка.
Петрович провёл рукой по лицу. Старое, усталое лицо с седыми усами и глубокими морщинами. Шестьдесят три года. Из них пятнадцать — здесь, охранником в больнице. А до того — тридцать лет в милиции.
Дочери его не простили.
Настя и Оля. Тридцать три и двадцать восемь лет. Обе выросли, обе живут своей жизнью. И обе винят его. Молча, конечно. Они никогда не говорили этого вслух. Но Петрович видел. В их взглядах, в коротких ответах по телефону, в том, как редко они заходили к нему в гости.
Раз в два месяца, может. Или реже.
Настя — старшая — иногда позволяла ему посидеть с внуком. Не потому что хотела, а потому что ей было не с кем оставить мальчика. Она работала бухгалтером в какой-то фирме, часто задерживалась допоздна или ездила в командировки. Отца у ребёнка не было — сбежал ещё до рождения.
Петрович звонил ей сам. Раз в неделю, а то и чаще.
— Настюш, можно я к Артёмке зайду? Он как, не болеет?
— Пап, я занята.
— Ну хоть на часок. Я ему книжку почитаю.
Пауза. Вздох.
— Ладно. В субботу приходи. Но ненадолго, хорошо?
Ненадолго. Час, два. Петрович соглашался. Потому что это было лучше, чем ничего.
Артёмка — единственное, что у него осталось. Семь лет. Светловолосый, шустрый, с вечно ободранными коленками. Любил машинки, роботов и игрушечное оружие. Петрович приходил к нему с конфетами в кармане, которые прятал от Насти — она говорила, что у мальчика и так зубы плохие.
Артёмка его любил. По крайней мере, Петрович так думал. Мальчик радовался, когда он приходил. Они вместе собирали конструктор, смотрели мультики, играли в солдатиков. Петрович рассказывал ему истории — про войну, про милицию, про то, каким храбрым надо быть.
Через три дня у Артёмки день рождения.
Восемь лет.
Петрович уже купил подарок. Игрушечный автомат Калашникова — не пластмассовую дешёвку, а настоящий турецкий, металлический, с деревянной имитацией приклада. С подсветкой и реалистичными звуками выстрелов. Артёмка мечтал о таком. Видел у своего друга Димки и две недели названивал дедушке: "Дед, а ты мне такой купишь? Ну пожалуйста!"
Петрович купил его сегодня. Перед сменой заскочил в детский магазин на проспекте — они работают до девяти вечера. Потратил почти половину пенсии — семь с половиной тысяч, — но не пожалел. Настоящая игрушка, качественная, не сломается через неделю. Автомат лежал сейчас в его шкафчике, в раздевалке охраны, аккуратно завёрнутый в подарочную бумагу с машинками.
Он представлял, как Артёмка обрадуется. Как вскрикнет, как схватит автомат и помчится показывать маме. А Настя нахмурится и скажет: "Пап, зачем ты это купил? Он и так слишком шумный."
Но Артёмка будет счастлив. И это главное.
Петрович допил чай и снова взял газету.
Кроссворд. Шесть букв. Енисей.
Точно.
Он вписал буквы и откинулся на спинку стула.
В будке было тепло, тихо. За окном шумел дождь. Где-то наверху в больнице горел свет — дежурные медсёстры, реанимация. Остальное здание спало.
Петрович любил эту тишину. После тридцати лет в милиции, после всего, что он видел, ночные смены охранником казались ему почти отпуском.
Он вспомнил те годы. Молодость. Восьмидесятые. Когда он был оперуполномоченным уголовного розыска. Тогда он был быстрым, сильным, решительным. Раскрывал дела, ловил преступников, получал благодарности.
Самое громкое дело было в восемьдесят четвёртом.
Петрович до сих пор помнил каждую деталь.
Серия убийств. Дети и молодые женщины. Пропадали у вокзалов, в лесополосах на окраинах города. Находили через несколько дней — изуродованные, с множественными ножевыми ранениями. Некоторых вообще не находили.
Паника была страшная. Люди боялись выходить на улицу вечером. Родители провожали детей до самой школы и обратно. Милиция работала на износ.
Петрович был в оперативной группе. Молодой лейтенант, тридцать два года. Они ездили по вокзалам, опрашивали свидетелей, проверяли подозреваемых. Месяцами. Безрезультатно.
Пока не появилась зацепка.
Мужчина средних лет. Подходил к детям, предлагал проводить, заманивал обещаниями игрушек или сладостей. Одна девочка убежала от него и рассказала матери. Мать сообщила в милицию.
Облава. Петрович был там. Он помнил, как они ворвались в дом — старый деревянный дом на окраине. Как нашли в подвале вещи жертв. Как задерживали маньяка — тихого, неприметного мужика в очках.
Петрович помнил его лицо. Спокойное. Почти равнодушное.
После этого дела Петровича повысили. Дали звание старшего лейтенанта, наградили. Он был героем. Его фотографию печатали в газетах.
Но по ночам ему снились те дети. Изуродованные тела в лесополосах. Пустые глаза.
Петрович тогда начал пить. Не сильно, но регулярно. Лида ругалась, но терпела. Она всегда терпела. Потому что любила.
Он проработал в милиции ещё двадцать лет. Видел многое. Трупы, кровь, насилие. Привык. Очерствел. Но те дети из восьмидесятых — они остались с ним навсегда.
Петрович покачал головой, прогоняя воспоминания.
Старое. Прошлое. Незачем ворошить.
Он посмотрел на часы. Двенадцать ночи ровно.
Ещё восемь часов до конца смены.
Телефон на столе зазвонил.
Петрович нахмурился и снял трубку.
— Да, — сказал он сонно.
— Пётр Иванович, — раздался взволнованный голос. — Это Алексей. Из морга.
Петрович узнал его. Леша, санитар из морга. Молодой, худой, угрюмый. Работал здесь несколько лет. Нормальный парень, хоть и странный — кто ещё по своей воле пойдёт работать с мертвецами?
— А, Леша, — Петрович зевнул. — Чего звонишь? Что-то случилось?
— Там... — голос Алексея дрожал. — Тут внизу... у меня тут...
Петрович выпрямился. Что-то в голосе парня было неправильное. Страх. Настоящий страх.
— Леша, ты чего? — спросил он настороженно. — Тебе плохо?
— Нет. То есть да. Блин. — Алексей запнулся, потом выпалил: — Петрович, спустись сюда. Пожалуйста. Срочно.
— Чего случилось-то?
— Я... я не знаю, как объяснить. Просто спустись, хорошо? Быстро.
Петрович нахмурился. За пятнадцать лет работы охранником он научился отличать шутку от настоящей проблемы. Это была не шутка.
— Ладно, — сказал он. — Иду.
Он положил трубку, встал и натянул форменную куртку. Взял фонарик и связку ключей. Вышел из будки.
Коридор главного входа был пуст. Тусклый свет ламп, тишина, запах больничной хлорки. Петрович прошёл к лестнице и начал спускаться в цокольный этаж.
Его шаги гулко отдавались в пустоте.
Петрович не спешил. Годы службы научили его не паниковать. Спокойствие, методичность, внимание к деталям. Всегда так.
Он дошёл до двери с табличкой "Патологоанатомическое отделение" и толкнул её.
Внутри пахло формалином и чем-то ещё — чем-то неприятным, тяжёлым.
Приёмная морга была освещена тусклой лампой. За столом сидел Алексей — бледный, с широко распахнутыми глазами. Он вскочил, когда увидел Петровича.
— Ты чего такой бледный? — спросил Петрович, закрывая дверь за собой. — Что стряслось?
Алексей открыл рот, закрыл, снова открыл. Руки у него тряслись.
— Там... — начал он, показывая на металлическую дверь в глубине приёмной. — Там один из... один из трупов. Он встал.
Петрович моргнул.
— Чего?
— Он встал, — повторил Алексей, и голос его сорвался. — Я видел. Он сидел на столе. Потом встал. И... и напал на другое тело. Сожрал его. А потом ещё один начал шевелиться. Я их запер там.
Петрович смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Леша, — наконец сказал он медленно. — Ты пил сегодня?
— Нет! — Алексей шагнул вперёд. — Я не пил! Клянусь! Я видел это! Они там сейчас. Стучат в дверь. Слышишь?
Петрович прислушался.
Тишина.
Потом — глухой удар. Откуда-то изнутри. Из-за металлической двери.
Он нахмурился.
— Стучат? — переспросил он.
— Да! — Алексей выглядел отчаянным. — Не открывай, Петрович. Там что-то не так. Они... они не люди.
Петрович медленно подошёл к двери и приложил ухо к холодному металлу.
Стук. Глухой, монотонный. Потом ещё один.
Он отстранился и вытащил из кармана связку ключей.
— Петрович, не надо! — крикнул Алексей. — Не открывай!
Петрович посмотрел на него.
Тридцать лет в милиции. Он видел всякое. Наркоманов в ломке, буйных психов, пьяных дебоширов. Он знал, что люди в состоянии аффекта могут творить странные вещи. Может, кто-то из пациентов забрёл сюда, а Лешка перепугался в темноте.
Надо проверить.
— Тихо, — буркнул он. — Сейчас посмотрим, что там.
Он вставил ключ в замок, повернул. Щёлкнуло.
Алексей отступил к столу.
Петрович потянул дверь на себя.
Холод ударил в лицо. Тусклый свет коридора морга.
И тишина.
Петрович шагнул внутрь, поднимая фонарик.
Длинный узкий коридор. Двери холодильных камер по обе стороны. Всё как обычно.
Он прошёл вперёд, светя фонариком. Тихо. Только гудение вентиляции.
Дошёл до третьей камеры. Дверь была закрыта.
Стук раздался прямо за ней. Громкий. Резкий.
Петрович замер.
Он медленно взялся за ручку и потянул.
Дверь открылась.
И он увидел.