Жар раскаленного камня обжигал лицо и сушил слизистую глаз еще до того, как густая оранжевая волна расплавленного гранита сшиблась с дубовым настилом. Древесина площадки не просто горела — она вспыхивала мгновенно, с диким, трескучим сухостоем, выплескивая в осенний воздух тучи едкого, соленого дыма, от которого резкой болью спазмировало легкие.
За рухнувшим заграждением вольготный ярмарочный праздник превратился в неуправляемый ад. Вспыхивали и валились на бок яркие полотняные навесы, со звонким грохотом и руганью рушились деревянные декорации, а где-то неподалеку отчаянно, судорожно и бесполезно звенели железные ведра: обезумевшие от ужаса организаторы попытками зачерпнуть воду из декоративных каналов пытались удержать сносящую всё на своем пути стихию.
Но для Джесси весь этот хаотичный мир — с ослепительными языками пламени, криками толпы и треском рушащихся балок — в одно мгновение потерял объём и цвет, превратившись в глухой, давящий ватный гул. В его ушах, выжигая способность мыслить, всё еще вибрировал последний, разрывающий грудь визг Рубена. Тонкий, пронзительный вопль чистейшего, животного ужаса маленького, беззащитного существа, охваченного вспыхнувшим пламенем. Сердце Джесси пропустило удар, а затем заколотилось о ребра частой, тяжелой дробью, выжимая из пор холодный, липкий пот.
— Джесси! — закричал Аксель, сорвав голос и перекрывая гудящий рев огня.
Он судорожно выхватил из сухой земли тяжелую железную лопату. На его широком, испачканном черной сажей лице дико блестели белки глаз, а грудь вздымалась в рваном, задыхающемся ритме.
— Лава прет прямо к центральной жиле! Если она прижжет редстоуновые повторители, весь наш основной раздатчик с тридцатью зарядами пороха взлетит на воздух! Мы еще успеем отсечь поток камнем! Сюда, помоги мне!
— Джесси, скорее! Ну же! — Оливия упала на голые колени у самого основания их монументальной статуи.
Слезы непрерывным потоком катились по ее щекам, смывая багровую редстоуновую пыль и оставляя светлые дорожки на обугленной коже, пока дым выжимал из нее остатки воздуха. Ее пальцы, сбитые в кровь и дрожащие от нечеловеческого напряжения, судорожно пытались выкрутить из намертво заклинившего замка главный редстоуновый факел.
— Если мы спасём центральную схему прямо сейчас, судьи увидят, что постройка еще держится! Они поймут, что это не наша ошибка! У нас... у нас еще есть шанс!
Джесси замер на раскаленной, трещащей от жара границе двух разрушающихся миров.
Слева от него, истекая расплавленным стеклом и дымом, рушилась и плавилась мечта всей их жизни. Десять лет унизительных поражений. Десять лет обидных прозвищ, сочувственных, душных ухмылок горожан и ядовитых смешков Лукаса с его «Оцелотами». Судьи в своих черных мантиях всё еще стояли за оцеплением, завороженно и в глубочайшем шоке глядя на то, как их грандиозная статуя отчаянно сражается с охватившим ее пламенем. Один точный, собранный удар лопатой, три-четыре тяжелых каменных блока — и они остановят лавовый поток. Они спасут свою работу. Они раз и навсегда докажут всему миру, что «Орден Свиньи» — это не сборище неудачников и не ходячий анекдот.
А справа, за проломленным и обугленным штакетником, простерлась непроглядная, мрачная, вековая тьма древнего леса. Туда, в леденящую неизвестность, сходя от боли с ума, скрылся маленький, объятый пламенем поросенок. Беззащитный. Испуганный. Совершенно одинокий.
Грудь Джесси сдавило спазмом, словно внутренности сжались в ледяной, недышащий кулак. Физический выбор не занял у него и двух секунд — потому что никакие блестящие кубки, никаких похвалы судей и признание города не стоили жизни того, кто свернувшись калачиком засыпал у него на коленях, доверчиво и тепло уткнувшись мокрым пятачком в его ладонь.
— Забудьте про постройку! — закричал Джесси, резко разворачиваясь к друзьям.
Его голос — обычно спокойный и мягкий — прорезал грохот пламени с такой непоколебимой, стальной силой, что Аксель и Оливия замерли, словно пораженные ударом молнии.
— Рубен там! Он горит! Мне нужна ваша помощь, слышите?! Прямо сейчас!
Аксель на мгновение опустил взгляд на тяжелую железную лопату в своих сжатых пальцах, затем перевел его на горящий деревянный забор, за которым проваливался в сумерки дикий лес. Ни тени сомнения, ни единой колебательной мысли не промелькнуло на его широком, грубо высеченном лице. Сочным, громким стуком он с размаху швырнул инструмент в сухостой.
— К черту этот редстоун! — рявкнул Аксель, с силой вытирая мокрую сажу со лба тыльной стороной ладони. — Рубен — полноценный член нашей команды. Погнали!
Оливия застыла над шипящим, уже плавящимся блоком повторителя. На долю секунды ее затуманенный взгляд задержался на изящных медных контактах — ее лучшей, ювелирной инженерной работе, которой она отдала без остатка последние бессонные недели. В ее глазах, отражавших оранжевые языки огня, блеснули крупные слезы — не то от въедливого, удушливого дыма, не то от осознания того, какими трудами и надеждами они только что пожертвовали. Но в следующее мгновение она решительно, до крови закусила бледную губу, резко поднялась с колен и наотмашь повернулась спиной к гибнущей статуе.
— Он не просто поросенок, — тихо, но со звенящей, глубокой твердостью произнесла она. — Он наша семья. Веди, Джесси.
Они бросились к пролому в внешней ограде, даже не оглянувшись назад.
А за их спинами лавовый поток наконец прожег деревянный каркас и хлынул во внутренний отсек основного раздатчика. Раздался нечеловеческий, оглушительный, сотрясающий землю БА-А-АМ!
Каскад тридцати цветных ракет и концентрированных пороховых зарядов, запертый в тесном каменном нутре, детонировал одновременно. Гигантский, ослепительный сноп пурпурного, ядовито-зеленого и литого золотого огня вырвался в темнеющее небо, разрывая статую изнутри на тысячи мелких обломков. Смолистые дубовые балки рухнули, в мгновение ока превращаясь в пылающие угли, и грандиозная конструкция, на которую они возлагали все свои надежды, с гулким, стонущим треском сложилась, погребая под раскаленным булыжником их десятилетнюю мечту.
Но никто из троих даже не вздрогнул. Их глаза смотрели только вперед.
После беспощадного, палящего жара пожара и ослепительных, рвущих глаза вспышек взрыва древний лес встретил их сырой, тяжелой и глубокой тишиной.
Сплетенная крона вековых дубов и гигантских темных елей была настолько густой и плотной, что догорающий солнечный свет едва пробивался сквозь нее, оседая на влажном мху редкими, бледными и холодными пятнами. Воздух здесь был абсолютно иным — он обжигал легкие запахом прелой хвоей, гниющих осенних листьев, сырой земли и едва уловимым, но оттого еще более тревожным, сладковатым ароматом паленого фетра и жженой шерсти.
— Рубен! — закричал Джесси, наотмашь продираясь сквозь колючие, цепляющиеся за одежду кусты дикого шиповника. Его сорванный голос отдал глухим, размытым эхом от монументальных стволов деревьев. — Рубен, отзовись!
Ответа не последовало. Лишь где-то во мрачной вышине хрипло и сухо каркнула постревоженная ворона, да в сухой траве с тихим шуршанием прошмыгнула испуганная полевка.
На влажной, темной земле Джесси разглядел свежий след: жестоко примятые стебли папоротника и маленькая, обугленная полоска черного фетра от праздничного костюма Дракона. Поросенок бежал совершенно вслепую, теряя ориентацию от боли и сбивая на своем пути сухие ветки.
— Он двигался слишком быстро... невероятно быстро, — Оливия опустилась на одно колено, аккуратно касаясь пальцами крошечных, хаотично разбросанных отпечатков копытцев во влажной грязи. В ее обычно ровном голосе прорезалась нарастающая, липкая тревога. — Джесси, этот лес тянется на десятки миль. Если мы продолжим идти вот так, одной цепочкой, мы будем искать его до самого утра.
Она подняла голову и взглянула наверх. Просветы между черными кронами деревьев на глазах наливались тяжелым, суровым синевато-фиолетовым тоном. Осенний день угасал с катастрофической, необратимой скоростью.
— Сумерки... — тихо прошептал Аксель, нервно и крепко сжав вытертую рукоять своего каменного топора.
Каждый из них слишком хорошо знал жестокие законы этого мира: что происходит с землей, когда последний золотой луч солнца окончательно уходит за горизонт. Из черных недр глубоких пещер, из слепых подземных провалов и затопленных развалин выходят те, кто не выносит дневного света. И глухой, непроглядный лес — самое худшее, самое смертоносное место для встречи с ночными тварями.
— Нам нужно разделиться, — решительно, не давая страху сковать мысли, сказал Джесси. — Это единственный способ охватить весь этот сектор до того, как станет совсем темно.
— Ты совсем с ума сошел? — Оливия резко нахмурилась, в ее глазах вспыхнул испуг. — Разделяться в неизвестном лесу за пять минут до наступления ночи — это первое и самое главное правило из списка «Как глупо и быстро погибнуть»!
— У нас просто нет другого выбора! — Джесси указал рукой на расходящиеся вглубь густой чащи глубокие овраги. — Аксель, ты берешь верховье холма и весь правый гребень. Оливия, тщательно проверяй низину вдоль ручья — если Рубен инстинктивно искал воду, чтобы потушить горящий костюм, он пошел именно к воде. Я пойду прямо по центру, по следам прожженной травы и сбитых веток.
Аксель и Оливия переглянулись. Смертельная опасность этого замысла была более чем очевидна, но суровая логика Джесси не оставляла им иных аргументов.
— Ладно, — Аксель тяжелой, горячей ладонью сжал плечо Джесси, слегка встряхнув его. — Договариваемся на берегу: если кто-то находит Рубена — сразу дает громкий сигнал. Если нет... как только самый последний луч заката полностью исчезнет за деревьями, абсолютно все бросаем и немедленно возвращаемся к главным воротам ЭндерКона. Мы встретимся там, на освещенной факелами площади. Все поняли? Никаких самостоятельных ночных соло-рейдов.
— Сделайте одолжение... просто останьтесь в живых, — добавила Оливия, доставая из сумки редстоуновый факел.
От неловкого нажатия факел тихо затеплился в ее руке ровным, алым светом, отбрасывая зловещие алые отсветы на ее бледное, напряженное лицо.
— Увидимся на ЭндерКоне.
Друзья коротко кивнули друг другу и, не теряя больше ни единой драгоценной секунды, разошлись в разные стороны, моментально растворяясь в нарастающих лесных сумерках.
Джесси остался один.
Тишина мгновенно обступила его со всех сторон — плотная, ледяная и практически осязаемая. Он медленно выхватил из заплечных чехлов свой стальной меч. Холодная рукоять, обтянутая потертой кожей, привычно и плотно легла в ладонь, но привычный вес стали сейчас не давал ни малейшего чувства безопасности.
Он сделал первый осторожный шаг вглубь темнеющего оврага. Под тяжестью сапога сухо и громко треснула упавшая ветка, и этот звук прозвучал в замершем, насторожившемся лесу подобно орудийному выстрелу. Где-то совсем далеко, в самой густой, непроницаемой чаще перед ним, тихо зашуршали сухие осенние листья, и Джесси показалось, что сквозь шум собственного учащенного дыхания он услышал тихий, едва различимый, бесконечно жалобный хрюк... или это был всего лишь обманчивый шелест нарастающего ночного ветра?