Сырой, ледяной туман стелился по дну глубокой низины удушливой, практически осязаемой белой пеленой. Он не просто застилал обзор — он впивался в кожу тысячами невидимых ледяных иголок, проникая под плотную ткань куртки и заставляя мышцы судорожно сжиматься от пронизывающего холода. Капли выпадающей конденсатом влаги мгновенно оседали на стеклах защитных очков Оливии, превращая окрестный мир в размытое, плывущее пятно. Ей приходилось каждые полминуты протирать латунные оправы онемевшими, содранными до мелких ссадин и испачканными сажей пальцами. Каждое такое движение отзывалось тупой болью в суставах, но инженер даже не обращала на это внимания.
В ее правой руке зажимался единственный источник света — тусклый, алый редстоуновый факел.
Его свечение не имело ничего общего с теплым, уютным пляской пламени обычного смолистого факела с березовым углем. В нем не было живого треска или согревающего жара. Это был тяжелый, пульсирующий в низкочастотном ритме, холодный свет застывающего багрового оттенка. Он едва пробивал непроглядную муть на два скромных шага вперед, выхватывая из плотного ватного ничто лишь склизкие, изъеденные лишайником стволы плакучих ив, намокший, напитавшийся водой мох да черные, похожие на извивающихся змей корни.
Оливия заставила себя сделать глубокий, медленный вдох. Специфический, тяжелый запах застойного речного ила, гниющей осенней листвы и едкой болотной сырости мгновенно забил носоглотку, отзываясь горечью на языке. Но всеобъемлющей, парализующей паники внутри не было. Точнее, Оливия усилием воли — жестким, привычным ментальным рывком — затолкнула подступающий страх в самые темные и дальние уголки своего разума, плотно прикрыв его сухим, математическим расчетом.
Паника — это нестабильный, разрушительный алгоритм. Паника выбивает из таймингов и неизбежно ведет к критическим ошибкам.
«Так. Рассуждаем строго логически, — мысленно повторяла она, метр за метром продвигаясь по чавкающей, засасывающей сапоги грязи вдоль извилистого русла ручья. — Животное охвачено огнем. Физика процесса очевидна: пламя вызывает тяжелый ожоговый шок, синтетическая ткань праздничного костюма продолжает тлеть и плавиться. Базовый инстинкт любого разумного или неразумного существа при прямом контакте с огнем — мгновенно сбить температуру ткани или найти ближайший источник жидкости. Рубен не стал бы преодолевать гравитацию и бежать на вершину холма. В состоянии аффекта он инстинктивно выбирал бы траекторию наименьшего сопротивления... вниз по уклону. К воде. Только к воде».
Оливия медленно опустилась на одно колено у самой кромки темного, маслянисто никуда не спешащего потока. Ледяная вода мгновенно пропитала сукно штанины, заставив ткань плотно облепить кожу, но инженер даже не поморщилась. Вляпавшись рукавом в прибрежную грязь и вглядываясь в мутную гладь, подсвеченную тревожным алым отблеском редстоуна, она осторожно, на ощупь провела пальцами по мокрому, скользкому мху у самого уреза воды.
Есть.
У густо переплетенного корня затопленной ивы, в мелкой заводи, слегка покачивалась крошечная, обугленная нить. Оливия с максимальной осторожностью подняла ее двумя пальцами. Это был жесткий, обугленный по краям кусочек черного фетра, успевший напитаться речной водой и пахнувший жженым волосом и мокрой золой. А прямо под ним, на узкой, размытой течением глинистой полосе, четко вырисовывался маленький, раздвоенный след копытца, уходящий дальше по направлению течения.
— Молодец, Рубен... — едва слышно, на одном выдохе шепотом произнесла Оливия.
В ее голосе впервые за этот бесконечный, адский вечер пробилась не привычная инженерная сухость, а глубокая, трепетная теплота, от которой на мгновение перехватило дыхание.
— Ты добежал. Ты успел сбросить пламя. Ты живой.
Она тяжело опустилась на плоский, поросший лишайником валун, опустив редстоуновый факел к самой земле, и на секунду плотно прикрыла глаза.
В звенящей, почти нереальной тишине лесной низины, нарушаемой лишь мерным, монотонным журчанием ручья да тихим капелем с ивовых ветвей, ее с головой, словно тяжелая океанская волна, накрыло осознание произошедшего на ярмарке.
Недели. Долгие, изнурительные недели бессонных ночей в их домике на вековом дубе. Сотни сгоревших от перегрева редстоуновых повторителей, пальцы, до мяса стертые и иссеченные микроскопическими крупицами багровой пыли, сложнейшие, ювелирные калибровки задержек импульса с точностью до одной десятой секунды. Мечта... Их общая, детская, абсолютно безумная мечта наконец-то сбросить с плеч позорное клеймо «главных неудачников ЭндерКона». Показать судейской коллегии, мастерам и всему городу, что редстоун и точная наука в правильных руках способны сотворить куда более великую и живую магию, чем их хваленый, холодный Маяк.
И абсолютно всё это взлетело на воздух за какие-то считанные секунды. Сгорело, обуглилось и рассыпалось горячей, бесполезной трухой в неуправляемом пламени лавы.
Перед внутренним взором Оливии с жуткой отчетливостью всплыли глумливые, перекошенные насмешкой лица Эйдена и Майи, надменные, скучающие взгляды судейских чиновников и то самое сочувственное, покровительственное выражение лица Лукаса, от которого внутри всё переворачивалось от бессильной ярости. Они снова проиграли. Десятый раз подряд. Официальный, абсолютный, никем не побитый рекорд позора.
В горле встал тяжелый, сухой, обжигающий ком. Одинокая, горячая слеза вырвалась из-под века и прожгла путь по бледной щеке, смывая слой редстоуновой сажи, и Оливия с почти злобной досадой вытерла ее рукавом.
Но затем в ее памяти со всей отчетливостью зазвучал тот самый момент, когда раздался треск лавового резервуара, и Джесси наотмашь крикнул через всю площадку: «Забудьте про постройку!»
Он не колебался ни единой доли секунды. Ни Аксель, ни Джесси даже не попытались прикинуть в уме шансы на победу, подсчитать убытки или спасти хотя бы редстоуновые блоки. Они мгновенно бросили всё — всё, ради чего тяжело работали последние месяцы, ради чего терпли насмешки, — бросили ради одного маленького, напуганного, объятого пламенем поросенка.
Оливия взглянула на обугленную фетровую нитку, зажатую в ее ладони.
Попечительский совет ЭндерКона оценивал жесткие формы из камня, шерсти, призмарина и редстоуна. Но если бы они победили... если бы они забрали этот проклятый кубок, шагнув через сгоревшего Рубена... кем бы они стали тогда? Просто еще одной, чуть более умелой версией «Оцелотов»?
«Нет, — твердо сказала себе Оливия, сжимая пальцы в кулак так, что костяшки побелели. Последняя капля сожаления сгорела внутри, уступив место суровой, злой и чистой уверенности. — Мы сделали единственный правильный выбор. Постройку мы еще спроектируем и возведем... А Рубен у нас один. И он — наша семья».
Вдруг багровый, вибрирующий свет факела в ее руке стал казаться неоправданно, смертельно ярким.
Оливия резко подняла голову и оцепенела.
Узкая, тонкая фиолетовая полоса заката над зубчатыми верхушками вековых елей тихо погасла, словно кто-то невиданный задул последнюю свечу на горизонте. Лес вокруг мгновенно, без промежуточных полутонов, накрыла абсолютная, плотная, иссиня-черная тьма.
И в этой непроницаемой тьме ее редстоуновый факел горел, словно яркая алая мишень, наведенная прямо на ее грудь.
Редстоун выбивал тусклые, вибрирующие импульсы, которые почти не освещали окружение, но зато на сотни блоков вокруг сигнализировали тем, кто привык выходить на охоту в абсолютном мраке. Воздух в низине резко, скачком похолодел — дыхание вырывалось из губ белесыми клубами пара, а от темной глади ручья потянуло леденящим, могильным холодом подземных склепов.
Клик... клик-клик-клик.
Оливия замерла, прекратив дышать. Из густых, сплошных зарослей дикого шиповника всего в десяти шагах от нее донесся мерзкий, сухой, суставчатый звук — щелканье огромных паучьих жвал. В беспросветной темноте одна за другой вспыхнули четыре пары мелких, ядовито-красных бусинок глаз, сфокусированных точно на алом свечении ее факела.
Клик-клик-скрежет...
С противоположного, крутого берега ручья ответило сухое, ритмичное постукивание. Стук кости о сухую кость. Скелет. Оливия отчетливо, до последней вибрации услышала сухой, скрипучий щелок натягиваемой дубовой тетивы лука.
А из глубины непроглядной чащи, пробиваясь сквозь стволы, донесся низкий, утробный, тошнотворно-разлагающийся стон: «Ы-ы-ы-р-р-р-а-а-а...»
Ночь вступила в свои права. Ночные тварей спавнились прямо в густой тени под невидимыми кронами деревьев.
«Время, — мгновенной, ледяной вспышкой пронеслась в голове Оливии четкая инженерная мысль. — Тайминг полностью вышел. Ночь наступила».
Она мгновенно вспомнила их уговор перед разделением. Аксель четко и ясно сказал: как только исчезнет самый последний луч заката — любые поиски немедленно прекратить и отступать к освещенным воротам ЭндерКона. Разделяться и оставаться в одиночку в ночном лесу — это абсолютный, стопроцентный смертельный риск.
Оливия уже приготовилась погасить факел и тихо, пригибаясь к грязи, пробираться по руслу ручья назад, как вдруг со стороны высокого оврага — именно туда, куда ушел Джесси — донесся отчетливый, тяжелый шум.
ТРЕСК!
Густой, трескучий хруст ломаемых сухих сучьев перекрыл звонкий, чистый стальной звук — ДЗИНЬ! — сухого удара меча по чему-то твердому и костяному. А следом за ним прорезалось разъяренное, шипящее верещание раненого паука и далёкий, сорванный глухой возглас Джесси.
Сердце Оливии подскочило к самому горлу, заколотившись в бешенном ритме. Джесси вступил в контакт с противником. Он был абсолютно один, в кольце ночных монстров, без защитных доспехов и нормального боевого снаряжения.
Она сжала рукоять редстоунового факела с такой силой, что ногти больно, до крови впились в ладонь. Сделать шаг в сторону оврага? Ринуться напролом сквозь темноту ему на помощь?
Оливия с молниеносной, снайперской точностью мгновенно оценила свой текущий инвентарь: один тусклый редстоуновый факел, два медных повторителя, один переключатель и катушка сухой бечевки. Ни единого стального или хотя бы деревянного меча. Ни топора. Ни единой бронированной пластины. Если она прямо сейчас, не имея оружия, побежит в темный овраг, кишащий пауками, зомби и скелетами, она не спасет Джесси. Она превратится во вторую беспомощную жертву, связав его боем и заставив его защищать еще и её.
«Логика, Оливия. Только холодная логика, — судорожно шептали ее побелевшие губы, пока внутри всё сжималось от страха за друга. — Я не боец. Мое прямое присутствие там — это отрицательный, катастрофический фактор».
Единственный рациональный, математически верный расчет заключался совершенно в другом: с максимальной скоростью пробираться к точке сбора. Аксель обладал огромной физической силой и тяжелым стальным топором. Кроме того, у главных ворот ЭндерКона дежурила вооруженная охрана, горели яркие факелы и имелось оружие.
— Держись, Джесси... пожалуйста, только держись, — едва слышно шепнула Оливия в звенящую тьму.
Пригнувшись к самой грязи и плотно заслонив ладонью тусклый алый огонек факела, оставляя лишь узкую щель для ног, она бесшумно, со всей возможной осторожностью устремилась сквозь колючие заросли прочь от низины — назад, к спасительному, ровному свету городских ворот.