В Дорнбахе сдавался дом на окраине. Староста предупредил, что печь поначалу дымит, пока не прогреется труба, а воду придётся носить от соседского колодца. Маттиас спросил про крышу.
— Не течёт. Осенью проверяли.
Этого было достаточно.
Дом стоял за последними огородами, боком к лесу. От калитки виднелись речная излучина и часть дороги, по которой дважды в неделю проходили торговые телеги. Двор зарос; вдоль стены сарая лежали сгнившие жерди. На двери сохранилось светлое пятно от снятой подковы.
Староста отпер замок и толкнул дверь плечом.
— Давно служил?
— Четырнадцать лет.
— А теперь всё?
— Всё.
Тот кивнул, не решив, видимо, поздравлять его или сочувствовать. В сенях пахло старой золой. Маттиас прошёл внутрь, проверил ставни, заглянул под лестницу в подвал. Сухо. Две пустые полки, несколько битых горшков.
— Если из леса что полезет, у нас тут людей знающих немного, — сказал староста за его спиной.
— Я больше не принимаю орденских поручений.
— Да я не про орден. Посмотреть, сказать, за кем ехать. Чтоб зря людей не гонять.
Маттиас поднялся по ступеням.
— Посмотреть смогу.
Они договорились о плате. Пока Маттиас отсчитывал деньги, староста объяснял, у кого купить дров, где берут хлеб и почему через нижний мост сейчас лучше не ездить. О некромантии он не спросил ни разу.
К вечеру Маттиас принёс воды, растопил печь и вымыл стол. Подложил под короткую ножку щепку. Разобрал сумку.
Тетрадь Оскара легла рядом с копией приговора.
Он посмотрел на них, потом убрал приговор на полку. Серую ткань из монастыря оставил в отдельном свёртке. Перебрать вещи удалось быстро; дальше делать было нечего. Не требовалось идти к мастеру, проверять чужое снаряжение, узнавать, кто вернулся с охоты. Даже ужин зависел только от того, захочет ли он встать.
За окном лаяла собака. Кто-то позвал её по имени; лай оборвался.
Маттиас придвинул тетрадь.
До ближайшего большого храма отсюда было больше дня пути. В деревне имелась часовня и пожилой священник, которого Маттиас видел у ограды: тот помогал мальчишке привязать отвалившуюся створку ворот. Тихое место. Здесь можно было прожить месяц, потом ещё один, если беречь деньги.
Он провёл ладонью по переплёту.
А если та дрянь найдёт его здесь?
Служба кончилась, но это не объясняло, откуда Герман знал его имя. Буквы под монастырской печатью не исчезли. Нечто внизу осталось закрытым — во всяком случае, таким Маттиас видел его в последний раз. Ни того, зачем его звали, ни того, почему выбрали именно его, он не знал.
Можно было отнести тетрадь Марен.
Вместе с объяснением, почему он не сделал этого раньше.
Маттиас открыл обложку. Если бы удалось найти что-нибудь действительно важное, доказать связь с монастырём… Он почти увидел, как кладёт записи перед Герольдом. Вот. Теперь понятно, почему я их сохранил.
— А он скажет: тогда ладно, — произнёс Маттиас.
В пустой комнате это прозвучало особенно глупо.
Он придвинул лампу и начал читать.
⁂
За полгода Маттиас успел запомнить некоторые страницы почти наизусть. Другие пропускал всякий раз: перечни лекарств, изменения жара, сокращения, понятные, наверное, любому ученику лекаря. Он искал в тетради то, с чем сталкивался на охоте. Теперь приходилось разбирать и остальное.
Оскар записывал не только удачи. У одной мыши после воздействия двигались лапы, однако никакого признака вернувшегося сознания он не обнаружил. Напротив этой записи стояло сердитое: «Не путать движение с жизнью». На соседней странице лекарь спорил с собственным прежним выводом; мелкие строки на полях приходилось читать, поворачивая тетрадь к свету.
Маттиас задержался на знакомом рисунке. С него началось утро перед поездкой в Райнфельд: два целительских знака, несколько непонятных и последний, обведённый дважды.
«Не возвращать. Не удерживать. Только почувствовать момент отделения».
Тогда за дверью появился Лукас.
Маттиас перевернул лист.
Теперь его интересовал незамкнутый круг, скрытый в задней обложке. Среди ранних записей нашлось пояснение к этому знаку. Маттиас ещё раз сверил рисунки, сравнивая короткие чёрточки у разрыва. Ошибка в такой мелочи могла стоить больше, чем вся остальная аккуратность.
Под рисунком Оскар написал:
«Не якорь. Скорее метка соответствия. Позволяет отличить конкретную душу от фонового следа».
Ниже шли замечания о вещах, которыми долго пользовался один человек. На таких метка держалась лучше. Кровь, по наблюдениям лекаря, усиливала связь.
Маттиас повернул тетрадь корешком к лампе. Красная нить оставалась между слоями переплёта. Он уже проверял её в Райнфельде и повторять сейчас не собирался.
Кровь Оскара? Вещь принадлежала ему, знак был его рукой. Выглядело правдоподобно. Но кто именно пропитал нить и когда, Маттиас не видел.
Он оставил обложку в покое.
Дальше записи становились плотнее. На нескольких страницах Оскар возвращался к одному опыту, менял условия, снова зачёркивал результат. Маттиас дважды потерял место, выругался и начал с предыдущей даты.
Наконец нашёл:
«Ошибка установлена. Связь отвечает не только на владельца метки».
Следующую строку разобрать не удалось — чернила почти продрали бумагу. Под ней сохранилось:
«Что-то отвечает через неё».
И ещё ниже, мелко, возле самого сгиба:
«Не я».
Маттиас убрал руку со страницы.
За стеной скреблась мышь. Некоторое время он слушал её, потом снова посмотрел на запись.
Такие же слова стояли на обложке. Если Оскар имел в виду чужой ответ, голос в монастыре мог вовсе не принадлежать ему. Маттиас и раньше не был уверен, что слышал лекаря. Теперь у сомнения появилось основание, которое можно было прочесть при свете лампы.
Но это всё ещё были записи Оскара. Он тоже мог ошибаться.
Следующий лист вырвали давно: узкая полоска у шва потемнела вместе с остальной бумагой. Маттиас провёл по ней ногтем. Никаких уцелевших слов.
На последней странице оставалась короткая запись:
«Если теория верна, проблема не в том, что души иногда не уходят. Проблема в том, что кто-то научился их ловить».
Он перечитал её дважды.
Ловить умели и без Оскара. Маттиас видел привязанных духов, видел людей, которых удерживали в собственных останках. Но лекарь писал о чём-то, отвечавшем через метку. Под монастырём тоже было нечто, потянувшее к себе Илара сразу после смерти.
Одна ли это дрянь?
Маттиас посмотрел на свёрток с серой тканью. Никакая строчка в тетради пока не объясняла, как свежая кровь оказалась за старой печатью. И почему там были его инициалы.
— Долбаный монастырь.
Он перелистал назад, к раннему опыту. Если повторить хотя бы наблюдение, можно будет проверить, чувствовал ли Оскар что-нибудь на самом деле.
Палец остановился на краю рисунка.
Повторить.
Маттиас откинулся на спинку стула. Он только что выбирал, с какого опыта казнённого некроманта удобнее начать.
В печи осел уголь.
Животное — не человек. Лекари вскрывали скот, алхимики проверяли на нём свои снадобья. Он не помнил запрета смотреть, что происходит после смерти кролика. Хотя спросить священника, показав при этом страницу Оскара, ему почему-то не хотелось.
Маттиас закрыл тетрадь и пошёл за хлебом, оставленным в сенях. Отломил кусок, пожевал стоя. Вернулся к столу.
В описании не требовалось ни удерживать, ни возвращать. Только наблюдать. Можно взять животное, которое и без него пойдёт под нож. Если что-то начнёт двигаться, отвечать или тянуть в сторону — сразу прекратить.
Он открыл нужную страницу ещё раз.
⁂
Мясник собирался забить двух кроликов для трактира. Маттиас купил одного целиком.
— Только не разделывай. Заберу так.
— Со шкурой?
— Со всем.
Мясник посмотрел на деньги.
— Как скажешь.
Маттиас дождался у двери. Пока возились с клеткой, он разглядывал трещину в каменном пороге. Потом ему вынесли ещё тёплую тушку.
Домой он шёл быстро. У колодца пришлось обойти двух женщин с вёдрами; одна поздоровалась. Маттиас ответил, не останавливаясь.
Стол был подготовлен заранее. Мел, раскрытая тетрадь, простой дорожный знак Света. Амулет он купил по пути в Дорнбах у храмового торговца: тонкая пластинка, стёртый шнурок. С орденским снаряжением не сравнить, но на обычный охотничий приём она отзывалась.
Он положил кролика на старую доску и закрыл ставню. Последнее сделал уже машинально; заметив это, на секунду задержал руку на засове.
Потом сел.
Рисунок Оскара он скопировал ещё утром. Знакомые части удавалось прочесть, остальные приходилось переносить черту за чертой. Воздействие, судя по записи, требовалось слабое. Маттиас дал меньше, чем привык давать орденской пластине, и почувствовал только собственное напряжение.
Прошла минута. За ней другая.
Кролик лежал на боку. На шерсти у рта темнела кровь. Маттиас следил за неподвижной грудью, словно оттуда могло прийти объяснение, что он делает не так.
Ничего.
Возможно, пока донёс, всё уже закончилось. Возможно, неверно перенёс знак. Или Оскар принимал за открытие то, что ему хотелось почувствовать.
Маттиас склонился над страницей — и замер.
Что-то отпустило.
Он не увидел ни света, ни тени. Тушка не шевельнулась. Просто исчезло едва заметное натяжение, которого мгновение назад он ещё не умел отделить от собственных ощущений.
Маттиас выпрямился. Подождал, снова осторожно коснулся знака.
Пусто.
Он перечитал описание, потом сидел ещё долго, пытаясь поймать то же чувство. Оно не возвращалось.
Так ли это выглядело у Оскара? Можно было убедить себя, что да. После нескольких часов чтения — особенно легко.
Маттиас стёр мел мокрой тряпкой. На доске остался мёртвый кролик, купленный на ужин.
Он вымыл руки и взял нож.
⁂
Второго случая пришлось ждать несколько дней. У соседей резали курицу; Маттиас забрал её сразу и на этот раз уже знал, к чему прислушиваться.
Слабое натяжение появилось раньше, чем он успел решить, получилось ли. Он почти не дышал, пока оно истончалось. Затем ощущение пропало так же, как в первый раз.
Маттиас положил ладонь на стол.
Дважды.
Этого не хватало, чтобы объяснить монастырь. Он даже не мог сказать наверняка, ощущал ли саму душу или только связь, оставшуюся после смерти. Но теперь у него было не одно мимолётное впечатление.
Он нашёл чистый лист и записал, что почувствовал. Указал, сколько примерно прошло времени; точнее определить не сумел. Задержался над последней строкой, затем добавил: «После исчезновения — ничего».
Лист положил возле тетради Оскара. Два разных почерка рядом.
На следующий день Маттиас купил собственную тетрадь.
Сначала написал на обложке: «Наблюдения за посмертной связью». Посмотрел, зачеркнул. Слишком уж легко было представить такой заголовок среди вещей, изъятых при обыске.
Новый вышел хуже, зато честнее:
«Если это найдёт меня снова».
На первой странице он записал границы, которые поставил себе в тот вечер. Не брать людей. Не удерживать душу. Не возвращать её. Не создавать нежить.
Потом добавил: «Распознать чужое воздействие. Научиться сопротивляться».
Тетрадь осталась открытой на столе.
Дни постепенно приобрели порядок. Утром Маттиас носил воду и дрова, покупал еду, иногда проходил до дороги. По вечерам разбирал записи. Не каждый день находилось подходящее животное; не каждый раз получалось что-то почувствовать. Однажды он просидел над тушкой до темноты и так и не понял, опоздал или снова сделал что-то неверно.
Он перестал записывать удачные случаи по памяти. Ощущение стиралось слишком быстро, а вслед за ним начинали меняться и подробности. В тетради появились кляксы, обрывки фраз, поправки на полях. До аккуратности Оскара было далеко.
К концу второй недели Маттиас уже различал, как натяжение слабеет. У него не стало названия для всего, что он чувствовал. Зато появилась разница между «ничего нет» и «было, но ушло».
Это знание не защищало его ни от чего.
Он особенно ясно понял это ночью, проснувшись от стука ставни. Пока добрался до окна, успел вспомнить голос под камнем. Во дворе никого не было. Расшатался крючок; ветер бил створку о раму.
Маттиас закрепил её и вернулся к постели. Лёг, закрыл глаза. Через некоторое время встал и зажёг лампу.
В ранних записях Оскара была проверка: два знака, один ослаблял связь, другой усиливал. Лекарь использовал их, чтобы отличить настоящее ощущение от собственной ошибки. Маттиас уже несколько раз доходил до этой страницы и откладывал её.
Теперь положил рядом свою тетрадь.
«Не удерживать душу».
Слово «усиление» ничего не меняло. Если отделение замедлится от его действия, он помешает ей уйти. Пусть ненадолго.
Маттиас вспомнил, как свет над Иларом вытянуло к каменному сооружению. Он тогда успел подхватить медальон. А если на месте Илара окажется он сам? Кто будет стоять рядом?
Он провёл большим пальцем по ожогу на ладони. Кожа уже затянулась, но оставалась тонкой и чувствительной.
— Не хочу умирать, — сказал Маттиас.
Потом, помолчав, добавил:
— По крайней мере, не так.
⁂
Через два дня сосед забил старого петуха.
Маттиас принёс его домой в мешке. Поставил мешок у стола и некоторое время не развязывал. Всё было готово ещё с утра, но сейчас захотелось снова проверить рисунок.
Он проверил.
Ничего не изменилось.
Петух лёг на доску. Маттиас сел, положив дорожный амулет под правую руку. Сначала — знакомый знак, слабое воздействие. Ждать оказалось труднее, чем в первый раз. Он несколько раз ловил себя на том, что уже ищет перемену, которой ещё не могло быть.
Натяжение появилось.
Маттиас не двигался. В печи треснуло полено; он вздрогнул и едва не потерял ощущение. Сосредоточился снова.
Теперь оно слабело. Медленно, неровно, но слабело.
Он коснулся второго знака.
На мгновение ему показалось, что ничего не получилось. Потом он понял: ждал усиления. Натяжение не стало сильнее.
Оно перестало слабеть.
Маттиас сидел, не отрывая пальцев от стола. Петух был неподвижен. Ни звука, ни движения. Только ощущение, которое должно было постепенно исчезать, оставалось почти прежним.
Хватит.
Он прекратил воздействие.
Сразу ничего не произошло. Маттиас протянул руку к амулету, но прежде, чем успел дать Свет, натяжение снова начало истончаться.
Он ждал до самого конца.
Когда всё исчезло, пальцы всё ещё сжимали пластинку. Маттиас разжал их по одному. На коже остался вдавленный край.
Петух не ожил. Ничего не ответило через знак. Опыт занял меньше времени, чем утренняя растопка печи.
Маттиас взял тряпку, стёр оба рисунка. Потом сел и потянул к себе тетрадь.
Первой строкой написал: «Задержал отделение».
Не «показалось». В этот раз перемена пришлась на его действие и кончилась, когда он остановился. Насколько надёжно это можно повторить, предстояло выяснить. Но вычеркнуть случившееся уже не получалось.
Он перевернул страницу к собственным правилам.
За окном прошёл сосед. Скрипнула калитка, послышался кашель. Наверное, шёл за мешком.
Маттиас закрыл тетрадь и поднялся открыть дверь.