Связь не исчезала.
Маттиас убрал пальцы со знака, потом стёр его целиком. На столе осталась белая полоса. Мёртвый кролик лежал неподвижно, но слабое натяжение, которое должно было уйти вслед за воздействием, всё ещё держалось.
Он выждал ещё несколько ударов сердца.
— Хватит.
Ничего.
Маттиас взял дорожный амулет. Свет отозвался не сразу; пришлось заставить себя разжать челюсти и перестать давить на пластинку так, словно от этого она станет сильнее. Он повторил знакомый приём.
Натяжение оборвалось.
Некоторое время Маттиас сидел, положив руки по обе стороны доски. Потом придвинул тетрадь.
«Не использовать на себе».
Он подчеркнул строку. Перо зацепилось за бумагу и оставило кляксу.
До сегодняшнего утра замысел казался разумным. Если нечто тянет душу прочь, можно крепче связать её с телом. Слабое удержание он уже пробовал; стоило немного усилить его, и созданная рядом тяга почти перестала ощущаться.
А затем он не сумел отпустить.
Маттиас посмотрел на стёртый знак. Вот тебе и защита. Не достанешься тому, что сидит под монастырём, потому что останешься заперт в собственной дохлой туше.
Другой способ подвёл раньше. Свет легко убирал слабую связь с помеченной деревяшкой, к которой Маттиас пробовал направить отделяющуюся душу. Заодно исчезало и натяжение возле тела. Он не мог уверенно отделить одно от другого.
С Иларом это помогло. Если выбор только между уходом и пленом — достаточно. Но лекарь Света иногда успевал вернуть человека, у которого уже остановилось сердце. Маттиасу не хотелось сделать вещь, которая лишит его такой возможности.
Он закрыл тетрадь.
За окном светило солнце. У соседей стучал молоток: третий день поправляли забор. Маттиас не знал, который сейчас час. Кажется, пропустил обед.
Он вымыл доску, вынес воду и задержался у калитки.
Сосед выдёргивал кривой гвоздь. Увидев Маттиаса, кивнул на жердь.
— Подержишь?
Маттиас взялся за другой конец.
Гвоздь вылез вместе с куском трухлявого дерева.
— Эту менять надо, — сказал Маттиас.
— Знаю. Держи пока.
Он держал. Потом помог снять жердь и принести другую. Работа заняла остаток дня.
⁂
Через несколько дней староста попросил сходить к дальним дворам. По ночам там таскали птицу, и один из хозяев утверждал, что видел у изгороди серую спину ростом с телёнка.
Маттиас осмотрел пролом, прошёл вдоль канавы, нашёл следы. Волчьи. Никакой нечисти он не обнаружил, о чём и сказал старосте. Отсутствие чудовища хозяина почему-то разочаровало.
Вечером Маттиаса позвали в трактир. Он собирался выпить одну кружку и уйти, но пришлось дослушать рассказ о пропавшей гусыне. Потом другой — о том, как давно следовало чинить мост.
Один из сидевших спросил, не вернётся ли он на службу.
— Нет.
— Надоело?
Маттиас посмотрел в кружку.
— Не сошлись с начальством.
Ответ приняли охотнее, чем он ожидал. Собеседник тут же вспомнил собственного старого хозяина, с которым тоже было невозможно сойтись, и разговор ушёл в сторону.
Маттиас досидел до конца рассказа.
Ему следовало чаще выходить из дома. Уже несколько человек видели, как он носит к себе неразделанные тушки. Однажды соседская девчонка поздоровалась с ним возле сарая, когда он выносил мешок с останками. Она ничего не спросила. Это не означало, что спрашивать никто не станет.
Назваться лекарем было бы особенно глупо. Ни одного человека он здесь не лечил.
Зато следы в канаве прочёл без тетради. Сумел объяснить, где лучше заделать изгородь и почему ставить петлю возле тропы, по которой ходят дети, — скверная мысль. Это он ещё умел.
С отцом Эмилем Маттиас познакомился у часовни. Священник поблагодарил за дальние дворы и спросил, всё ли спокойно в лесу.
— Там, где смотрел, спокойно.
— Уже хорошо.
Эмиль не стал требовать обещания за весь лес. Маттиасу это понравилось.
⁂
К опытам он возвращался реже. Ждал подходящего случая, покупал мясо, брал то, что всё равно выбрасывали после забоя. Большая часть записей теперь помещалась на нескольких строках: не почувствовал; воздействие ушло не туда; слишком поздно.
Мысль о приманке пришла из прежней работы.
От духа не всегда удавалось отгородиться. Иногда проще было оставить ему ложный вход, заставить потянуться к вещи, которую можно бросить. Охотничьи знаки отвода Маттиас знал лучше, чем всё прочитанное у Оскара.
Метка соответствия, личная вещь. Если нечто ищет определённого человека — можно ли заставить его ошибиться?
Проверять пришлось на гораздо более слабой тяге, чем та, которую он помнил по монастырю. Создать что-нибудь похожее на тот захват Маттиас не умел. И не слишком жалел об этом.
Однажды удалось достать старый ошейник пса, которого хозяин собирался избавить от мучений после тяжёлой болезни. Маттиас договорился через мясника, пришёл заранее. Хозяин остался рядом с собакой до конца. Только потом отдал ему тело и ремешок.
На потёртой коже сохранились шерсть и запах псарни. Маттиас нанёс знак Оскара, рядом — изменённый отвод. Работал торопливо, несколько раз сверяясь с листом.
Когда появилась слабая боковая тяга, он едва не пропустил перемену. На миг натяжение сместилось к ошейнику. Линия на коже потемнела, разошлась — и тяга исчезла.
Оставшееся возле тела ощущение ослабло само.
Маттиас дождался, пока перестанет чувствовать и его, потом поднял испорченный ремешок.
В следующий раз ничего не получилось. После ещё одной попытки он так и не понял, что именно сработало. Удачу приходилось разбирать по кускам; повторить её одним желанием не выходило.
Он перебрал дерево, кожу, кость. Кость отбросил почти сразу: слишком легко получалось то самое удержание, от которого требовалось избавиться. Наконец попробовал маленькие глиняные заготовки.
Глину можно было разломить пальцами. Маттиасу это нравилось больше, чем прочность.
Ещё через несколько дней у него лежали на столе две половинки диска. Во время проверки тяга зацепилась за подготовленную метку; глина треснула, ощущение пропало. Признаков, что возле тела что-то осталось, он не заметил.
Он повторил проверку при следующем случае. Получилось хуже, но похоже.
Только после этого сделал отдельный диск для себя. Его собственная кровь, его метка. Носил в кармане, время от времени вынимая и рассматривая при свете.
Проверить главное он не мог.
Все прежние заготовки были связаны с животными. То, что принимало слабый толчок над кроликом, могло ничего не стоить против монастыря. Могло вовсе не сработать на человеке.
Маттиас записал это в тетрадь. Последней строкой добавил:
«Не считать надёжным».
Потом достал записи Оскара.
Метка в переплёте. Кровавая нить. «Не я».
Приманка?
Если лекарь пытался сделать то же самое, надпись могла означать не только чужой ответ. Вещь должна была выглядеть как Оскар, не будучи им.
Маттиас подержал тетрадь на раскрытой ладони. У него не было ни способа проверить это, ни уверенности, что он не подгоняет чужие записи под собственную недавнюю удачу.
— Как же много от тебя проблем.
Он убрал тетрадь и пошёл за водой.
⁂
Женщина постучала поздно вечером. Маттиас открыл не сразу: сначала закрыл записи и смахнул мел со стола.
На пороге стояла жена мельника. Он видел её в деревне, но имени не знал. Фонарь дрожал у неё в руке.
— Господин Керн? Муж умер.
Маттиас придержал дверь.
— Священника позвали?
— Да. Только… он сказал, чтобы вас.
— Отец Эмиль?
Женщина покачала головой.
— Мартин. Уже после.
Из сеней потянуло холодом. Маттиас почувствовал его сквозь рубаху.
— После чего?
— После того, как перестал дышать.
— Что именно сказал?
— «Позовите Керна».
Знать его фамилию мельник мог. Деревня была небольшая. Маттиас цеплялся за эту простую мысль, пока снимал плащ с крюка.
— Блять.
Женщина вздрогнула.
— Веди, — сказал он уже тише.
Глиняный диск оказался под пальцами, когда Маттиас проверял карман. Он оставил его там.
По дороге она рассказала, что Мартину было сорок восемь. Последние дни жаловался на сердце и быстро уставал. Сегодня лёг рано, потом позвал её. Когда она подошла к кровати, он ещё дышал.
— Узнал вас?
— Да. Смотрел на меня.
— Говорил?
— Нет. Я спрашивала, что болит… А потом он перестал.
Она умолкла. Маттиас подождал несколько шагов.
— И сразу назвал меня?
— Не сразу. Я не знаю, сколько прошло. Немного.
— Глаза открыл?
— Нет.
— Голос был его?
Она крепче сжала ручку фонаря.
— Его. Только будто издалека.
У дома стоял отец Эмиль. Увидев Маттиаса, нахмурился.
— Я за тобой не посылал.
— Она сказала, что муж говорил после смерти.
— Она испугана. Могла не заметить дыхания.
— Посмотрим.
Священник посторонился.
В спальне было душно. Мартин Грасс лежал на спине, одна рука поверх одеяла. Возле кровати стояла нетронутая кружка воды. Маттиас отодвинул её, наклонился к лицу, затем приложил пальцы к шее.
Пульса не было. Кожа ещё сохраняла тепло.
— Давно?
— Наверное, минут двадцать, — ответила женщина. — Пока сходили за отцом… пока я за вами…
Маттиас кивнул. Слабое натяжение возле тела он почувствовал почти сразу, но не торопился верить первому впечатлению. Дольше, чем у животных, с которыми он работал. Что это значит для человека, он не знал.
— Что-нибудь? — спросил Эмиль.
— Пока не уверен.
Маттиас подержал ладонь над одеялом.
Что-то касалось связи с другой стороны. Едва заметно. В монастыре Илара тащило так, что не требовалось никакой выучки, чтобы понять происходящее. Здесь ощущение возникало и пропадало; стоило прислушаться, и его уже не было.
Он повернулся к женщине.
— Подождите за дверью.
— Но он…
— Мы позовём.
Эмиль отвёл её в соседнюю комнату и вернулся.
— Мне тоже уйти?
— Останьтесь. Только пока без Света.
Священник остановился у изножья.
— Если здесь что-то есть, ждать незачем.
— Дайте понять, что именно. Я могу ошибаться.
Маттиас достал мел, опустился на колено и начал рисовать на половице. Одеяло свисало с края кровати; пришлось отвернуть его, чтобы не задеть линию.
Эмиль смотрел молча, пока схема не была почти закончена.
— Этого знака я не знаю.
— Он помогает почувствовать связь.
— Где ты ему научился?
Маттиас не ответил. Коснулся пола рядом с рисунком и осторожно дал воздействие.
Натяжение возле тела стало яснее. И отдельно от него — слабое направление, которого прежде он не мог удержать в ощущении. Не к двери, не к окну. Попытка представить, куда оно ведёт, ничего не дала.
— Керн…
Маттиас поднял голову.
Губы Мартина не двигались.
Эмиль вскинул руку к медальону. Маттиас перехватил его за запястье.
— Подождите.
— Ты слышал?
Он отпустил руку священника и наклонился к кровати.
— Мартин? Ты меня слышишь?
Ответ появился после долгой паузы. Голос доносился словно от самого тела, но Маттиас не мог найти ему места в комнате.
— Да…
— Кто велел позвать меня?
— Никто…
Маттиас ждал. За дверью всхлипнула женщина.
— Почему ты назвал меня, Мартин?
— Увидел…
— Что?
На этот раз пришлось наклониться почти к самому лицу.
— Дверь… Не туда…
Внешнее натяжение дёрнулось.
Маттиас едва не убрал ладонь от пола. Ощущение возле тела сместилось вслед за рывком. Сходство с монастырём стало таким явным, что он на мгновение увидел перед собой каменные плиты и кровь под Иларом.
Пальцы свободной руки коснулись кармана.
Диск был связан с ним. Не с Мартином. Бросать его сейчас между чужой душой и неизвестной силой значило пробовать на человеке то, чего он не сумел проверить даже дома.
— Не дай… ей… открыть…
— Отец, Свет. Пора.
Эмиль уже держал медальон.
— Отойди.
— Иначе здесь будет нежить, — добавил Маттиас.
Он не знал, будет ли. Сказал уверенно, оставляя себе готовое объяснение тому, зачем рисовал неизвестный знак возле мертвеца.
Маттиас отступил к стене, продолжая следить за натяжением.
Эмиль начал молитву.
Белое сияние легло на одеяло. Натяжение возле тела ослабло, а другое ответило рывком. Мартин издал короткий звук — почти стон.
Священник запнулся на слове.
— Продолжайте.
Эмиль продолжил. Маттиас смотрел на его руку. Костяшки побелели на медальоне, свет дрожал, но не гас. Внешнее натяжение держалось; временами казалось, что оно тянет уже через самого Маттиаса, хотя он стоял неподвижно у стены.
— Ещё, — сказал он.
Эмиль не ответил. Произнёс заключительные слова громче, отчётливо, как перед полным храмом.
Связь рванулась и исчезла.
Маттиас упёрся плечом в стену. На мгновение ему почудилось, что издалека кто-то посмотрел прямо в эту комнату. Взгляд не имел ни лица, ни направления. Он не успел даже понять, почувствовал ли чужое присутствие или только испугался того, с какой силой оборвалась тяга.
Оставшееся возле Мартина натяжение истончилось. Ушло.
Маттиас ещё ждал, когда Эмиль опустил медальон.
Мартин лежал так же, как до их прихода. Рука поверх одеяла, неподвижное лицо. Только теперь Маттиас ничего возле него не чувствовал.
⁂
— Нежить? — спросил Эмиль.
Он сел на стул возле стены. На лбу выступила испарина.
— Теперь нет.
— Я не это спросил.
Маттиас посмотрел на меловые линии.
— Что-то мешало ему уйти. Вы разорвали связь.
— А что делал ты?
— Пытался понять, за что она держится.
Эмиль подождал.
— Это диагностический знак. Видел такие за годы службы, — сказал Маттиас.
— Видел у кого?
— У некромантов.
Ответ повис между ними. Священник опустил глаза к рисунку, потом снова посмотрел на Маттиаса.
— И научился повторять.
— Полезно знать, с чем имеешь дело.
— Полезно, — согласился Эмиль без всякого удовольствия. — Я спрашиваю не об этом.
Маттиас промолчал.
За дверью женщина тихо позвала мужа. Эмиль повернул голову на звук, прикрыл глаза и потёр переносицу.
— Он ушёл? — спросил он.
— Больше ничего не чувствую.
— Я тоже.
Священник поднялся, но у двери остановился.
— Почему он звал тебя?
— Не знаю.
Эмиль смотрел достаточно долго, чтобы Маттиасу захотелось добавить что-нибудь ещё. Он удержался.
— Это я действительно не знаю, — сказал он наконец.
Маттиас стёр знак. На половицах остались белые следы в щелях.
Жена Мартина вошла, держась за дверной косяк. Сначала посмотрела на мужа, потом на них обоих.
— Он что-нибудь сказал?
Эмиль уступил ей место возле кровати.
— Ваш муж умер. Ему мешало уйти. Теперь обряд завершён.
— Он… мучился?
Маттиас не нашёл ответа, который мог бы произнести уверенно. Эмиль присел рядом с женщиной и взял её за руку.
— Сейчас мы побудем с ним.
Маттиас поднял кружку, которую сам отставил на пол, вернул на столик. Подождал, не понадобится ли ещё что-нибудь. Затем тихо вышел.
⁂
Дома он долго не снимал плащ.
Записал имя мельника, всё, что рассказала жена, и то, что слышал сам. Время отметил приблизительно. Возле слов об ощущении чужого внимания поставил вопрос.
«Не дай ей открыть».
Кому — ей? Марен? Кто-то из приехавших специалистов? Но он не знал, осталась ли Марен у монастыря. И не знал, имел ли Мартин в виду именно его.
Маттиас поймал себя на том, что уже собирается решать за паладинов, чего им нельзя делать.
Он слышал несколько слов от умершего человека. Через связь, к которой прикасалось что-то ещё.
Этого было мало.
Мартин мог предупреждать. Мог повторять то, что ему показали. Маттиас даже не мог доказать, что голос принадлежал только ему. В монастыре тоже говорили убедительно.
Он положил глиняный диск рядом с тетрадью. Целый. За весь вечер от него не было никакого толку — и никаких оснований считать, что он вообще пригодился бы.
Следовало узнать, что происходит у монастыря.
Маттиас встал и достал дорожную сумку.