13.10.916 г. Эпохи Убывающей Луны. Лес на границе Серрагона. Нейтральная территория.
Воздух пах озоном и горелой плотью.
Аллен стоял на коленях в центре круга, выжженного на деревянном полу. Дождь хлестал сверху — крыша домушки давно обрушилась, и теперь холодные капли падали на его спину, смешиваясь с потом и кровью. Руки были связаны за спиной цепями, которые не жгли — они тянули. Тянули что-то из него, из самой глубины, откуда обычно приходит тепло, страх и желание жить.
— Ты отказываешься от своего высшего «Я», — голос Малхуса звучал спокойно, даже устало. Он стоял под обломком стены, защищавшим его от дождя. Мантия оставалась сухой. — Хочешь остаться примитивным, раздробленным созданием?
Аллен поднял голову. Губы треснуты, во рту почувствовался привкус меди. Дождь заливал глаза, но он не моргал.
— Я не хочу убивать людей.
Малхус посмеялся и сделал шаг вперёд, под дождь. Капли падали на его плечи, но мантия всё равно оставалась сухой.
— Она была носителем, — сказал Малхус. — Слабым, нестабильным. Её осколок всё равно бы разрушил её за пару лет.
— Ты вырвал у неё сердце, больной ублюдок!
— Я извлёк то, что ей не принадлежало. — Малхус наклонился, и теперь его лицо было вровень с лицом Аллена. Глаза мага — светлые, почти прозрачные — смотрели без злобы. С интересом. С разочарованием. — Ты жалеешь её. Жалеешь ту, кого даже не знал. Это не сострадание, Аллен. Это эгоизм, ты цепляешься за иллюзию собственной значимости.
Аллен дёрнул цепями. Металл звякнул, но не поддался. Капли дождя срывались с его волос, падали на камень, растекались алыми разводами — он не заметил, когда начал истекать кровью.
— Ты сказал, что мы собираем осколки, чтобы исцелить мир.
— Мы и исцеляем. — Малхус выпрямился. — Но раковая опухоль не хочет признавать себя болезнью. Каждый носитель, которого мы… освобождаем… кричит. Потому что ему кажется, что его убивают. Но мы возвращаем частицу того, что было утрачено.
Аллен отвёл взгляд, чтобы не видеть эти пустые глаза, глаза человека, который только что убил.
Малхус развернулся. — Ты не готов. Я думал, ты сможешь понять. Ты чистый, сильный... Но ты слаб духом.
— Я не слаб.
— Ты плакал, — холодно сказал Малхус. — Ты смотрел на её лицо и плакал. Как человек.
Аллен сжал зубы. Дождь стучал по камню, по его плечам, по цепям.
— Я и есть человек.
Малхус остановился. На миг в разрушенном доме стало тихо — даже дождь, казалось, замер в воздухе, не решаясь упасть.
— Ты отказываешься принять. Хочешь остаться раздробленным? Хочешь быть просто человеком?
Цепи взлетели, рванув Аллена вверх. Ноги оторвались от пола, плечи захрустели под тяжестью собственного тела.
— Тогда я подберу для тебя соответствующее наказание за неповиновение.
Слова заклинания врезались в уши, как осколки стекла, застревали в горле, не давая дышать. Аллен дёрнулся, но цепи держали крепко.
Боль пришла не сразу. Сначала было онемение — страшное, ватное, будто его тело решило умереть раньше, чем начнёт меняться. А потом всё вспыхнуло разом. Костный мозг внутри ключиц превратился в лаву и потёк вниз по позвоночнику, разрывая позвонки изнутри. Аллен слышал звук собственного тела так отчётливо, словно стоял рядом. Влажный треск расходящейся плоти, скрип натянутых сухожилий, звон лопающейся стали — это цепи не выдержали давления расширяющейся грудной клетки.
Кожа горела — не снаружи, а изнутри, будто кто-то разжёг костёр под его плотью. Аллен закричал, но крик тут же захлебнулся — лёгкие сжались, превращаясь во что-то другое, большее, неправильное. Кожа на спине лопнула, расходясь вдоль позвоночника, и сквозь разрывы полезли новые позвонки — длинные, острые, покрытые ещё влажной чешуёй.
Он хотел закричать снова, но вместо этого из горла вырвался звук, низкий, вибрационный. Такой, от которого задрожали камни под ногами.
Каждое движение Малхуса, каждое слово отзывалось треском внутри. Рёбра плавились и срастались заново, вытягиваясь, расширяясь, чтобы вместить то, что росло в груди. Пальцы на руках — там, где их больше не было — свело судорогой, и Аллен успел подумать: «Это больно. Это слишком больно», прежде чем сознание начало ускользать.
Он видел свою руку — ту, которая ещё минуту назад сжималась в кулак. Пальцы удлинялись, кожа лопалась, и из-под неё показывалась тёмная, почти чёрная чешуя. Когти — длинные, изогнутые, как серпы — прорезались сквозь ногтевые пластины, разрывая их в клочья. Кровь лилась на камень, но её тут же смывал дождь.
Аллен лежал на земле, выгибаясь дугой, и чувствовал, как растёт. Как удлиняется позвоночник, как лопатки расходятся в стороны, выпуская из-под них нечто огромное, тяжёлое, покрытое влажной, ещё не застывшей чешуёй.
Челюсть треснула, перестраиваясь. Зубы выпали, и на их месте выросли новые — длинные, как кинжалы, один ряд, второй, третий. Аллен попытался вздохнуть и понял, что лёгкие теперь размером с него самого, с его старое тело, и воздух входит в них по-другому — глубоко, жадно, так, что рёбра расходятся и сходятся с каждым вдохом.
Глаза жгло. Мир менялся — цвета уходили, оставались только оттенки тепла и холода, все расплывалось. Он видел Малхуса как сгусток тьмы на фоне холодного дождя.
Цепи, державшие его, уже лопнули одна за другой, и он рухнул на четвереньки — на четыре лапы, огромные, с когтями, которые оставляли борозды в камне. Дождь хлестал по чешуе, и он чувствовал каждую каплю — холодную, тяжёлую, бьющую по спине, по крыльям, по морде.
На секунду — всего на секунду — Аллен увидел звёзды. А потом тучи сомкнулись, и снова пошёл дождь, шипящий на раскалённой чешуе.
Он остался один.
Дождь больше не холодил. Чешуя, черная с тусклым багровым отливом у оснований шипов, дышала жаром. Капли испарялись, не долетая до неё на палец, окутывая огромную тушу дрожащим маревом пара. Аллен попытался подняться, но лапы не слушались. Они были слишком длинными, суставы гнулись в обратную сторону, и каждое движение заканчивалось тем, что когти вспарывали сырую землю, выворачивая мшистые корни. Внутри черепа что-то пульсировало — огромное, чужое сердце, которое билось теперь в такт с его собственным, но медленнее, глубже.
Запахи. Он умирал от запахов. Мокрая кора пахла так резко, будто ему в ноздри заливали горькую настойку. Где-то в норе, в полуверсте отсюда, спала лисица, и он слышал кислый запах её шерсти и молока. Запах собственной крови казался сладковатым и железным, он пропитал камни и больше не пугал. А вот запаха Малхуса больше не было. Только сырость и лес.
Глаза видели мир перевёрнутым. Тепловые волны от остывающего камня, холодные струи ливня — всё смешалось в безумный калейдоскоп серых пятен. Аллен зажмурился, и веки закрылись не сверху вниз, а сбоку, скользкой мигательной перепонкой. От этого движения его замутило.
Он хотел позвать на помощь. Рот открылся, и наружу вырвался лишь горячий воздух с привкусом серы, осевший на усах-датчиках (у него теперь были усы?), мутной влагой. Язык, раздвоенный на конце, беспомощно ткнулся в ряд новых зубов, ощупывая острые грани.
Где-то там, на самом дне этого чудовищного тела, еще теплился Аллен. Человек, который не хотел убивать. Он цеплялся за обрывки мыслей, но мысли скользили, словно капли по раскалённой чешуе. Он вспомнил лицо той девушки. Её веснушки. Но вместо лица перед внутренним взором вставала лишь пульсирующая красная точка — её сердце в руке Малхуса, сердце, которое еще билось.
Зверь внутри заворочался, требуя свернуться кольцом, укрыть морду хвостом и ждать рассвета. Это было единственным верным решением. Не думать о девушке. Не думать о своем имени. Просто ждать.
Аллен сопротивлялся. Из последних сил, умирающий разум человека пытался нащупать боль. Ту самую, что разрывала его на куски минуту назад. Боль означала, что он еще жив. Но боль ушла. Осталась только огромная, необъятная усталость и тяжесть крыльев, мокнущих под дождем.
Чешуя на загривке, там, где только что стоял маг, вдруг зазудела. Там, под пластинами брони, кожа хранила тепло его сухой ладони. И это было последним, что ощутил Аллен, прежде чем сознание окончательно погасло, уступив место дыханию спящего дракона.
Малхус стоял на том же месте, сухой и спокойный. На его лице не было торжества. Только лёгкое, едва заметное удовлетворение. Он подошёл ближе и положил руку на пасть дракона, чье сознание угасало.
— Ты будешь жить, — сказал маг, поглаживая чешую. — Может быть, когда-нибудь ты поймёшь, какую честь я тебе оказал.
Он развернулся и ушёл.
Дождь лил.
А потом наступила тишина.