15.04.1060 г. Эпохи Растущей Луны. Разрушенная деревня на границе теллурских и ноктурских земель.
Амадео забился в угол погреба и зажал уши ладонями, но это не помогало.
Крики проникали сквозь доски пола, сквозь пальцы, сквозь стиснутые веки. Сначала кричала мать — долго, страшно, а потом резко замолчала. Потом закричал кто-то из соседей — он не разобрал кто. Потом всё смешалось: рёв тварей, треск горящих балок, звон разбитой посуды.
Он сидел, обхватив колени, и считал. Раз. Два. Три. Отец говорил: «Если страшно — считай. Пока считаешь, ты жив».
Четыре. Пять. Шесть.
Сверху что-то рухнуло — тяжело, с грохотом. Крыша? Балка? Он не знал. В щели между досками потолка посыпалась пыль, за ней — струйка дыма. Где-то горело.
Семь. Восемь.
В голове крутились воспоминания. Всего пару часов назад. Как вечером мать заплела ему косу.
— Сиди смирно, — ворчала она, распутывая колтун на затылке. — Вечно как дикарь ходишь.
Амадео ерзал на лавке. За окном садилось солнце, красило крыши в рыжий. Пахло хлебом — мать пекла с утра, и тёплая корочка ещё лежала на столе под полотенцем.
Отец вошёл, стряхивая с рукава стружки. Пахло деревом и потом.
— Опять вертится? — Он усмехнулся, потрепал Амадео по макушке. — В мать. Та тоже минуты на месте не сидит.
— Я сижу! — возмутился Амадео.
— Конечно-конечно. — Отец подмигнул матери. — Самый усидчивый ребенок в деревне.
Мать фыркнула, но уголки губ дрогнули. Она затянула косу, хлопнула Амадео по плечу:
— Всё. Иди мой руки.
Он спрыгнул с лавки и побежал к умывальнику. За спиной отец что-то тихо говорил матери — про урожай, про соседа, который опять задолжал. Обычные слова. Обычный вечер.
Последний обычный вечер.
А ночью пришли они.
Он услышал шаги. Медленные, тяжёлые. Не человеческие. Когти царапали половицы прямо над его головой. Амадео перестал дышать. Тварь остановилась. Он слышал, как она втягивает воздух — влажно, с присвистом. Вынюхивает.
Девять. Десять. Одиннадцать.
Шаги двинулись дальше. К выходу? Нет. В сторону кладовой. Там никого не было — только мешки с мукой и солонина. Тварь зарычала разочарованно и чем-то швырнула. Что-то разбилось.
А потом он услышал новый звук.
Голос. Женский. Спокойный, почти ленивый.
— Здесь тоже.
И тишина. Даже тварь замерла. А потом — рывок, удар, хруст. И тяжёлое тело рухнуло на пол прямо над ним. Доски потолка прогнулись, но выдержали.
Тишина. Долгая, звенящая.
Амадео считал про себя: двенадцать, тринадцать, четырнадцать. Он не помнил, что дальше. После четырнадцати он никогда не считал — дальше было только «много».
Дверь погреба распахнулась.
На фоне огня стояла женщина. Высокая, с алыми волосами, разметавшимися по плечам. В одной руке она держала что-то, похожее на сгусток тьмы — он дымился и таял.
Сзади нее полыхало. Крыша соседнего дома рухнула, взметнув сноп искр. Но женщина не обернулась. Она смотрела прямо в погреб. Прямо на него.
Амадео вжался в угол. Пальцы нашарили что-то острое — обломок вил. Он выставил его перед собой дрожащими руками.
— Не подходи! — голос сорвался на визг. — Монстр!
Женщина не двинулась. Только подняла пустую ладонь — и над ней вспыхнул огонёк. Маленький, жёлтый, почти безобидный. Она посмотрела на него, потом на мальчика. И погасила, сжав кулак.
— Монстры уже ушли, — сказала она. Голос был низким, с хрипотцой. — Я пришла поздно. Выходи, там безопасно.
Амадео не шевелился. Вилы дрожали в его руках.
— Ты... ведьма?
Она слегка усмехнулась — уголком рта, без веселья.
— Меня и так называют. — Она обвела взглядом погреб, задержалась на пустых полках, на рассыпанной муке. — Ты один?
Он хотел сказать «нет». Хотел сказать, что мама скоро вернётся, что отец просто ушёл за помощью, что соседи... Но слова застряли в горле. Вместо них по щекам потекли слёзы. Горячие, быстрые. Он даже не заметил, когда начал плакать.
Женщина смотрела на него. Не жалела. Не утешала. Просто смотрела.
— У меня нет конфет, — сказала она наконец. Голос стал тише, мягче — настолько, насколько вообще мог быть мягким у человека, который только что убил тварь голыми руками. — И нет добрых слов. Мир — жестокое место. Это правда. Но ты можешь выбрать.
Она присела на корточки. Теперь их лица были почти на одном уровне. В её глазах — зелёных, ярких — не было ни жалости, ни обещаний. Только что-то похожее на понимание.
— Ты можешь остаться здесь. Сидеть в этом погребе и плакать, пока слёзы не превратят тебя в соль. Или пойти со мной.
Она протянула руку. Ладонь была пустой — та самая, что только что держала огонь.
Амадео смотрел на её ладонь. Маленькая, но крепкая. С тонкими шрамами на пальцах — такими, какие бывают у тех, кто много работает руками. Или у тех, кто много дерется.
Снаружи догорала его деревня. Где-то там лежали его родители. Его дом. Его жизнь — та, что кончилась сегодня.
Он опустил обломок вил. Медленно, очень медленно, вложил свою маленькую руку в её ладонь.
Пальцы были холодными. Грязными. Дрожащими.
Её пальцы сжались — не сильно, но крепко. Так, что он почувствовал: она не отпустит.
— Тогда идём, — сказала она и выпрямилась, потянув его за собой.
Он вышел из погреба. Вокруг дымились руины. У колодца лежала тварь — огромная, с вывернутыми конечностями. Её глаза были открыты, но уже остекленели.
Деревня пахла смертью. Не той чистой, холодной смертью, что приходит от старости или болезни. Эта была горячей — палёная плоть, пропитанная кровью земля, тяжёлый, сладковатый дух разложения, который уже начал вытеснять запах дыма. Небо над деревней было низким, серым, будто налитым свинцом. Дым от ещё тлеющих головешек тянулся вверх тонкими нитями, путался в ветвях обгоревших деревьев. Воздух здесь был плотным, тяжёлым — его хотелось не вдыхать, а отталкивать от себя.
У ворот деревни стояла ещё одна женщина. Тёмно-лиловые волосы, красноватые глаза. Она смотрела на мальчика с жалостью, которую не пыталась скрыть.
— Ох, — выдохнула она. — Ты...
— Идём, Эрида, — перебила Фелида. — Здесь больше нечего делать.
Эрида хотела что-то сказать, но промолчала. Только посмотрела на маленькую руку, сжимающую ладонь Фелиды, и отвела взгляд.
— Хочешь, я понесу тебя? — спросила Эрида у мальчика. — Дорога неблизкая.
Амадео покачал головой. Посмотрел на свои ноги. Потом на Фелиду.
— Я сам, — сказал он.
Фелида посмотрела на него. Кивнула — едва заметно, будто подтверждая что-то самой себе.
Они двинулись прочь из деревни. Амадео шёл, вцепившись в её руку, иногда спотыкаясь, иногда замедляясь, но каждый раз, когда Фелида думала, что сейчас придётся его нести, он выпрямлялся и продолжал идти.
Эрида шла с другой стороны, не вмешиваясь. Только раз, когда мальчик чуть не упал, перешагивая через поваленное бревно, она подхватила его под локоть, а потом также молча отстранилась.
Амадео смотрел вперёд — туда, где над холмами поднималось солнце.
И считал про себя.
Раз. Два. Три.
Они шли дальше. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в цвет старой крови. Эрида запела что-то тихое, ноктурское — мелодию без слов, которая плыла над полем, как дым.
Амадео, уставший, ссутулился, но продолжал идти. Первые полчаса он оглядывался. Деревня ещё горела — маленький оранжевый сгусток на тёмном поле, похожий на забытый в траве костёр. Амадео смотрел, пока пламя не стало размером с ноготь, а потом — пока и ноготь не исчез. Фелида не оборачивалась. Эрида обернулась один раз, вздохнула и отвернулась.
Ноги у Амадео были босыми. Он не помнил, когда потерял лапти — то ли когда бежал в погреб, то ли когда выбирался оттуда. Сначала земля была горячей, потом тёплой, потом просто колючей. Он не жаловался. Он вообще перестал издавать звуки, кроме сбитого дыхания
Амадео устал так, как никогда в жизни. Не просто тело — сама кость внутри него болела. Ноги стали подкашиваться, но он продолжал идти. Один шаг. Второй. Третий. Считать стало некогда — все силы уходили на то, чтобы не упасть.
Фелида остановилась первой. Не спросила, хочет ли он передохнуть. Просто села на поваленный ствол, посадила мальчика под бок, а сама вытянула ноги и закрыла глаза. Эрида опустилась рядом на траву.
Амадео сел, не разжимая руки. Только тогда, когда Фелида осторожно высвободила пальцы, он понял, что всё это время держал её так, словно она была единственным, что удерживает его на земле.
— Поспи, — сказала Фелида.
Он не хотел спать. Боялся, что если закроет глаза — откроет их снова в погребе. Или не откроет никогда.
Но тело поддалось сну.
Эрида накинула на него свой плащ — грубый, но такой теплый, пахнущий дымом и чем-то чужим. Амадео сначала отшатнулся. Чужая ткань. Чужой запах. Всё чужое, кроме Фелиды, которая сидела рядом и смотрела в темноту немигающим взглядом.
— Не бойся, — сказала Эрида тихо и улыбнулась. — Я не кусаюсь. В отличие от неё.
Амадео лёг. Сжался в комок рядом с Фелидой, подтянул колени к подбородку. Глаза закрылись сами. И перед тем, как провалиться в темноту, он снова начал считать. Сейчас — чтобы не заплакать. И счет почти получался — только цифры путались Один. Три. Два. Четыре. Пять. Восемь.
Он не помнил, на каком числе уснул.
А когда проснулся — Фелида всё так же сидела рядом. Не спала. Может, не спала всю ночь.
— Отведём его в Саргас. Тамошний староста берёт сирот. К утру дойдём.
Эрида скептически прищурилась.
— В Саргас? К этому лицемеру?
Амадео сильно сжал руку Фелиды. Пальцы побелели.
— Нет. — Амадео двинулся вперёд. Его лицо было очень серьезным, он сдвинул брови и сощурил глаза. Он был слишком мал, чтобы пугать грозным лицом, так что казался милым и даже смешным. — Зачем ты меня тогда из погреба вытащила? Чтобы в другом погребе оставить?
Тишина.
Эрида отвернулась, прикрыв рот рукой. Похоже, она сдерживала улыбку. Фелида посмотрела на его хватку. Потом ему в лицо.
— Я не нянька. И не мать. Там, куда мы идём, тебе будет больно. Каждый день.
— Она права, — тихо добавила Эрида и развела руками. — Мы не хорошие люди, Амадео. Мы убиваем. И нас убивают. Ты заслуживаешь...
— Я не хочу заслуживать, — перебил он. Голос дрожал, но не сломался. — Я хочу идти с вами.
Фелида молчала. Долго.
— Почему? — спросила наконец Фелида.
Амадео посмотрел на дым от костра, который развели после того как он уснул. Потом на свои руки. Потом снова на неё.
— Потому что вы сильные, я тоже хочу быть таким же как вы. — Он сказал это так, будто речь шла не о магии, а о том, чтобы научиться не плакать.
Фелида разжала его пальцы — он испугался, что она уходит — но она только перехватила его руку поудобнее. Крепче.
— Тогда я научу тебя жечь так, чтобы никто больше не мог отнять у тебя дом.
Они снова двинулись в путь. Солнце уже поднялось над холмами — холодное, бледное, как старая кость. Амадео шёл молча, переставляя ноги, которые давно перестали болеть и теперь просто не чувствовались. Эрида держалась чуть позади, иногда бросая на него взгляды, которые он не видел.
— Амадео, — тихо позвала она.
Он не ответил. Не потому, что не хотел. Просто не услышал — мысли были заняты другим. Отсчитывал шаги, чтобы не думать о доме.
— Амадео, — повторила Эрида, поравнявшись с ним. Голос был мягким, почти извиняющимся. — Ты молодец. Что не испугался.
Он посмотрел на неё. Красноватые глаза смотрели серьёзно, без той лёгкой насмешки, что была раньше.
— Испугался, — сказал Амадео просто. — Очень.
— Но не отступил. Это важнее.
Эрида помолчала, потом наклонилась к самому его уху и сказала так тихо, чтобы Фелида, идущая впереди, не услышала:
— Она не хотела тебя брать. — Эрида добавила почти шёпотом: — Но я рада, что ты не отступил. И она тоже. Просто никогда не признает.
Амадео не ответил. Он смотрел на спину Фелиды — прямую, неподвижную, как копьё. Алые волосы растрепались, на плечах осела утренняя роса. Она не оборачивалась. Может, и правда не слышала. А может, слышала всё. Амадео догнал ее и взял ее за руку.
Он шёл и считал про себя. Раз. Два. Три. Теперь счёт был другим. Не от страха. Не чтобы не заплакать. А чтобы запомнить: этот день — начало.
Пока они шли по мокрой траве, Эрида запела снова — ту же тихую ноктурскую мелодию, без слов. Фелида молчала. Амадео сжимал её руку и смотрел вперёд, туда, где между холмов угадывалась дорога.
Семь. Восемь. Девять.
Он не плакал. Он решил, что больше никогда не будет плакать. Это была его первая ложь самому себе. Его рука в руке Фелиды была холодной и цепкой.
Она не знала, что этот мальчик однажды придёт её убить.
Но это будет потом. А пока — она держала его за руку, и он считал.