На краткий миг Ахерон разлепил тяжёлые веки, словно налитые свинцом, и бессильно закрыл их вновь уже спустя короткое мгновение. Однако даже сквозь эту туманную пелену, окутавшую его сознание, он отчётливо чувствовал, что его состояние стало ещё хуже, чем прежде. Всё тело буквально горело от нестерпимой боли — словно его швырнули в печь, раскалённую до сотен градусов.
Во время боя, ухода от преследования и поиска места, где можно спрятаться, он хоть и чувствовал себя предельно плохо, но, по крайней мере, мог свободно двигаться. Сейчас же ему казалось, будто он не может пошевелить даже пальцем. Тем не менее боль была его старым другом — она не сломит его волю и не поколеблет стремлений!
— “Борись...” — Лишь одно-единственное слово пыталось сейчас вырваться изо рта Ахерона. Но без языка с его потрескавшихся губ сорвалось лишь глухое, томное мычание. Казалось, он будто тонул в вязком бреду.
Перед его глазами лежала туманная, мрачная пелена, а сам он то и дело слышал чьи-то далекие гулкие голоса, зовущие в неизвестность. Воспоминания неслись перед внутренним взором бурной рекой — момент за моментом, начиная с тех, что казались теперь бесконечно далёкими. Его детство...
— “Борись...” — И вновь лишь всё то же глухое мычание сорвалось с губ Ахерона, словно непоколебимая безмолвная клятва, которую он обязан сдержать.
Самое первое воспоминание уже мелькало перед его заплывшим от забвения взором. Он отчётливо помнил тот дождливый сумрачный вечер и семейный портрет, сделанный в тот самый день. Портрет всей его семьи...
— “Борись...” — Легкая улыбка тронула губы Ахерона, а вместе с ней вновь вырвалось лишь томное, глухое мычание.
В первом воспоминании жили семейная теплота, забота, любовь и близость — всё то, что казалось таким надёжным. Но не прошло и мига, как это хрупкое тепло смыло следующим образом: извечной, непосильной слабостью.
Именно это предательское чувство он познал вслед за другими — осознавая, насколько на самом деле оказался слаб и немощен. И именно это отвратительное чувство сопровождало его каждое следующее воспоминание, словно цепкий враг, выползший из самой тёмной мглы...
— “Борись...” — Яростно стиснув зубы, Ахерон ворочался, то и дело выдавливая из себя невнятные хрипы.
Его трясло в безумной лихорадке, но воспоминания лишь продолжали мелькать в голове, затянутой густым туманом. Не прошло и мига, как перед глазами уже мрачным ворохом проносилось третье воспоминание, цепляя сознание острыми краями.
Когда‑то давно, пусть и недолго, у него даже были друзья. Но вскоре не осталось и их. Как не осталось ни любви, ни заботы старших сестёр — всё это сменилось лишь затаённой злобой и ненавистью, поселившейся в их слепых к его боли сердцах.
— “Борись... Борись...” — Одно и тоже мычание срывалось с губ Ахерона снова и снова, вновь и вновь! И чем больше воспоминаний мелькало перед его окутанным туманной пеленой взором, тем более жестоким становилось его лицо!
Кошмары, ужасы, отчаяние, боль... потеря. Бесчисленные воспоминания мелькали перед глазами Ахерона, словно злое пришествие, заставляя его ворочаться всё сильнее. А его слегка раскрытые уста в этот момент могли лишь снова и снова выдавливать из себя одно и то же мычание!
— “Борись... Борись... Борись...”
У него забрали всё. Он лишился абсолютно всего — даже места, которое долгое время называл своим отчим домом. Разве это справедливо? Разве это честно? Разве может он смириться с такой непростительной наглостью?!
Томительные часы тянулись друг за другом, в то время как Ахерон лишь продолжал держаться, терзаемый своими собственными воспоминаниями. Но ничего. Пусть он и лишился всего — его враги не останутся безнаказанными! Придёт время, когда он заберёт у них всё... и даже больше!! Он заберёт всё, что только можно забрать!!!
Спустя несколько часов лицо Ахерона уже было искажено в безумном выражении, обнажая лишь зло и жестокость, давно угнездившиеся в его непоколебимом взгляде. Однако не прошло и мгновения, как его пылающие глаза вдруг резко распахнулись, рассеивая своим светом окутавшую их туманную пелену.
Жёлтые, будто пылающие, потрескавшиеся зрачки смотрели в никуда, источая чистую, звериную злобу. Но спустя мгновение все эти эмоции вмиг погасли, и на лице снова застыла лишь безмятежная, почти бесчувственная маска. Его долгий сон наконец подошел к концу...
— “Выжил...” — Только одна единственная мысль сейчас промелькнула в сознании Ахерона, а он сам он лишь мрачно усмехнулся, оглядывая свое изменившееся тело. От былой могущественной трансформации не осталось и следа...
Он не знал, сколько времени прошло, и даже его самочувствие, казалось, ничуть не улучшилось. Но, даже так, одно он ощущал отчётливо: ему удалось избежать смерти. Правда, впереди его всё ещё ждало долгое, мучительное восстановление — и это не считая утраченных конечностей и языка, которые вряд ли вырастут снова...
— “Проклятье, я сейчас просто умру от голода и жажды...” — Тяжело сглотнув, Ахерон мог только слегка приподняться, прилагая невообразимые усилия.
Голод и жажда, которые он сейчас ощущал, были настолько невыносимы, что не поддавались словам. Он был готов съесть что угодно — даже то, от чего раньше отвернулся бы с отвращением. Да и без еды и воды ему всё равно не выжить. А единственным, что сейчас могло утолить его голод, были снующие в темноте крысы и ползающие повсюду мелкие насекомые.
— “Жуков я жрать точно не стану...” — Едва сдерживая отвращение от вида ползающих повсюду насекомых, Ахерон неуклюже пополз обратно к трубе, через которую он и попал в это место. Сейчас ему нужно было найти хотя бы несколько крыс, чтобы утолить свой безмерный голод. Жаль только, что именно в этом укромном месте их нет...
Конечно, если бы пришлось, он съел бы и ползающих здесь повсюду жуков. Но они были слишком мелкими, чтобы утолить его дикий и бездонный голод. А вот жирных крыс хватало с лихвой — нужно лишь вернуться к главному стоку и поймать их. Впрочем, для него это не будет слишком большой проблемой.
Собравшись с силами, Ахерон без промедления сделал глубокий, жадный вдох, до предела наполняя лёгкие. Ужасная боль тотчас рванулась в груди, но он не колебался ни мгновения — уже в следующий миг ныряя в мутную воду, и проскальзывая по металлической трубе обратно к основному канализационному потоку.
— “Я не уверен, сколько прошло времени, но как минимум один день миновал точно. Однако рассчитывать на отсутствие рыцарей всё равно не стоит.” — Недолго размышляя, Ахерон уже через десяток секунд осторожно приподнял голову из-под толщи зловонной воды, вглядываясь в полумрак и прислушиваясь к возможным звукам.
Когда он только открыл глаза после сна, дневной свет уже не пробивался сквозь люк, а значит, наверху, очевидно, стояла ночь. Возможно, он пролежал в лихорадке не один день, но этого было уже невозможно узнать без поимки какого-нибудь рыцаря. Однако такой вариант был абсолютно исключён.
Сейчас ему нельзя было показываться на глаза никому — и уж тем более убивать или похищать рыцарей. В противном случае все будут знать, что он точно жив, и рано или поздно его выкурят из этой вонючей канализации. При сильном желании рыцари Церкви здесь камня на камне не оставят. Не говоря уже о самом Рикарде, чьих великих рыцарей разорвало на куски и сожрало его другое «я». Он-то уж точно захочет отомстить...
— “Как только наберусь сил, продолжу плыть по течению. Надо понять, есть ли тут прямой выход из канализации или придётся пробираться через город.” — Продолжая неспешно размышлять о своих дальнейших действиях, Ахерон в то же время чутко прислушивался к разным звукам в округе.
К счастью, шагов рыцарей слышно не было. Зато в тишине отчетливо прорезался тихий крысиный писк, знаменующий скорое утоление его голода. Не медля ни мгновения, он тотчас задержал дыхание и снова опустил голову под воду. Оставалось только дождаться подходящего момента...
Прошло лишь пару десятков секунд, как толпа крыс уже спешно мчалась вдоль сточных вод, устремляясь к небольшой дыре в стене. Ахерон в этот момент не смел медлить, неистово выскакивая из воды. Конечно, всех поймать он никак не сможет, но парочку точно урвёт.
— “Не самый желанный завтрак...” — Разинув пасть, острые зубы Ахерона тут же сомкнулись на одной крысе, сдавливая ее тельце до противного хруста, в то время как его массивная грудь уже придавила еще двух.
Он не смел медлить, а времени на элегантную трапезу не было и подавно. Спустя секунду первая крыса была раскушена и полностью проглочена, оставив на камне лишь несколько капель крови. Еще через несколько секунд та же участь постигла и двух других крыс.
— “Проклятье, я вообще не наелся...” — Покачав головой, Ахерон вновь отплыл подальше и, не раздумывая, повторил отработанный манёвр, попутно стирая любые следы своего пребывания.
Меньше всего ему хотелось, чтобы какой‑нибудь любознательный рыцарь задумался, откуда здесь капли крови и клоки шерсти. К счастью, убрать следы не составляло труда: достаточно было смыть их в струящихся стоках. Они были настолько грязными и полными всякой мерзости, что даже труп там не показался бы странным.
Спустя пару часов Ахерон жадно слопал несколько десятков крыс, не замечая ни жёсткого сырого мяса, ни костей, ни даже шерсти. К сожалению, даже так, лёгкий голод всё еще давал о себе знать. Но он всё равно уже чувствовал себя на порядок лучше, заодно утоляя дикую жажду огромным количеством крови.
— “Надеюсь, я не умру от такого завтрака...” — Мрачно усмехнувшись, Ахерон спустя мгновение вдруг уловил вдали чрезвычайно тихие шаги, звучащие практически безмолвно. Из-за этого усмешка тотчас слетела с его лица, возвращаясь к маске обыденной холодной безмятежности.
Не прошло и мига, как он вновь нырнул, стремительно скользя обратно к своему месту сна. Такие тихие, одиночные шаги явно исходили не от простого рыцаря. Видимо, это и был тот самый епископ, о котором говорили рыцари… или, по крайней мере, один из них.