Влажные и припухшие от слёз глаза Ахерона в этот момент резко распахнулись, а сам он вскочил с кровати с диким и наполненным паникой криком. Однако, несмотря на пробуждение, в его расширенных зрачках так и оставалась картина затаившегося ужаса. И даже проснувшись, он все так же находился в своей комнате, а Лиса все так же неизменно сидела к нему спиной, уткнувшись головой в собранные под собой руки. Казалось, она вот-вот обернется...
Реальность и кошмар словно сплетались воедино, вызывая у Ахерона подлое и липкое чувство абсолютной западни. Невообразимый страх того, что он навечно застрянет в круговороте этого мрака, казалось, сводил с ума, обрушивая его в самую глубокую пучину отчаяния.
— Проснуться... Я должен проснуться! — Вместе с этим отчаянным криком Ахерон в тот же миг принялся остервенело бить себя по лицу и кусать губы до самой крови в надежде наконец очнуться от этого нескончаемого кошмара.
Сколько бы раз он ни открывал глаза, кошмар без конца продолжал следовать за ним по пятам, наполняя его трепещущее сердце одним только беспросветным отчаянием. Он боялся, что навеки будет вынужден созерцать повторяющиеся кошмарные сны, не способный по‑настоящему открыть свои глаза.
К этому моменту заснувшая за столом Лиса уже испуганно вскочила от громкого и дикого крика, спросонья даже не способная осознать, что происходит. На ее лице читались искреннее недоумение и даже шок. Однако, видя, в каком безумном состоянии сейчас находится Ахерон, она сразу же собралась с мыслями и спешно направилась в его сторону.
— А-а-а-а-а! Не подходи! Не подходи ко мне! — Закричав ещё сильнее прежнего, Ахерон мог только продолжать наносить себе удар за ударом, в глубине души надеясь, что эта ужасная боль поможет ему наконец проснуться.
Он даже не осмеливался посмотреть на лицо спешащей к нему Лисы, только и делая, что продолжая кричать, бить себя по лицу и остервенело кусать губы. Ему казалось: стоит лишь посмотреть на неё, как он вновь увидит только полчища отвратительных насекомых, роящихся в её глазницах. Казалось, даже её слова, взывающие о помощи, вскоре вновь наполнятся лишь страданиями и болью.
Лиса же, в свою очередь, и вовсе не понимала, что сейчас происходит, пребывая в полном замешательстве и даже испуге. Мысли о том, что она всё ещё спит, то и дело мелькали в её голове недоумевающими вопросами. Однако, вскоре осознав всю реальность и абсурдность происходящего, она, не обращая внимания на психованные крики, немедля подбежала к Ахерону — ведь с каждой секундой он ранил себя всё сильнее, словно вообще не чувствовал боли.
— Ахерон, это же я — Лиса. Всё хорошо... ты проснулся. Всё хорошо… — Обняв Ахерона, Лиса тихо и умиротворённо зашептала ему на ухо. И лишь тогда он наконец перестал брыкаться, оседая на пол, словно лишённый жизни.
— Л-лиса, твоё лицо... твоё лицо было.... — Не поднимая промокших от слез глаз, Ахерон мог только продолжать смотреть в пол и дрожать от страха. Он так боялся, что, посмотрев на её красивое лицо, его вновь будет ждать лишь очередной кошмар...
Тем не менее Лиса не обращала никакого внимания на эти мрачные и невнятные слова, в тот же миг обхватывая лицо Ахерона своими теплыми руками и неспешно выравнивая его со своим. Он отчаянно сопротивлялся её хватке, стремясь опустить голову в пол и не смотреть, однако она всё равно продолжала держать его — одновременно и крепко, и нежно.
— Верь мне… посмотри на меня… твой кошмар закончился… — Вместе с этими тихими словами печальный голос Лисы раздался возле уха Ахерона, словно прекрасная, умиротворённая мелодия. И даже её слова будто коснулись самых потаённых струн его запрятавшейся души.
И только тогда, собрав всю смелость в кулак и подавляя предательское чувство страха и паники, Ахерон наконец медленно и боязливо открыл свои заплаканные глаза, встречаясь с необычайно ясными зелеными очами, наполненными лишь одной печалью и искренней, чистой жалостью.
— Кошмар закончился... — Не сдержав искреннего облегчения, Ахерон заплакал ещё сильнее прежнего, упираясь головой в грудь Лисы. Не прошло и мига, как его рыдания уже разнеслись по всей комнате подавленным и тягостным эхом.
Все его сдержанные эмоции, боль и отчаяние, что он испытывал, казалось, наконец смогли найти выход вместе со слезами и отныне навеки израненным сердцем. К счастью, тепло, что он сейчас испытывал, было поистине прекрасно...
Однако даже прежде, чем рыдания успели окончательно стихнуть, двое мужчин уже в тот же самый миг стремительно вбежали в комнату, буквально на ходу вышибая дверь. Их яростно стиснутые ладони впивались в рукояти мечей, а зоркие глаза метались по комнате. К их удивлению, никого, кроме сидевших в обнимку Ахерона и Лисы, они так и не заметили.
— Ваша милость, что случилось?! — Даже выпаливая торопливые слова, один из рыцарей лишь продолжал внимательно осматривать комнату, в то время как другой, видя, что Ахерон не отвечает, в мгновение ока направил обнажённый меч прямо на испуганную девушку, готовясь в случае необходимости её обезвредить. — Отойди от него сейчас же, или пожалеешь!
Едва резкие, наполненные холодом слова рыцаря дошли до ушей Лисы, как она искренне опешила, поначалу даже не понимая, что происходит. Однако уже через несколько мгновений она смогла осознать причину действий рыцаря. Ее уста немедленно разомкнулись, желая объясниться, но даже прежде, чем первое слово успело слететь с ее губ, Ахерон уже устало поднялся, будто из последних сил.
— Мирейн, Вильгельм... благодарю за заботу, но все хорошо. Мне просто приснился кошмар, а увечья я себе нанёс в приступе паники. — Ахерон говорил уверенно, но пусто, словно в его словах не было былых радостей жизни. Даже его взгляд едва ли на секунду пробежался по лицам двух знакомых мужчин, в следующий миг вновь обращаясь к полу.
Двое мрачных рыцарей, в свою очередь, не обращали внимания на его слова, лишь продолжая внимательно осматривать Ахерона. Впрочем, по капающей из его губ крови и разбитому лицу было не совсем понятно, кто на самом деле повинен в этом. Тем не менее от их внимательных взглядов не ускользнуло, что руки служанки были чисты, в то время как его руки, наоборот, были ранены и испачканы кровью.
Хотя двое рыцарей и начали примерно понимать, что произошло, они всё равно не могли просто так уйти отсюда, забыв о произошедшем. И даже не только потому, что они были рыцарями поместья, но и потому, что знали мальчика с самого его младенчества, наблюдая, как он медленно рос на их глазах. Они искренне переживали за него…
— Мы понимаем, ваша милость, однако милорд Демиан и леди Сильва уже уведомлены. Мы должны отнести вас в лазарет. — Понимая, что Ахерон не совсем в себе, Мирейн не стал более ничего говорить и, не дожидаясь ответа, тут же подхватил его на руки, спустя мгновение уже быстро направляясь в сторону лазарета. Вильгельм же, лишь кивнув Лисе, чтобы она шла следом, сам начал замыкать строй, не сводя при этом с неё своих глаз.
К этому моменту несколько слуг уже столпились за дверью — среди которых, видимо, и был тот, кто позвал рыцарей, после того как услышал крики Ахерона. Однако при виде ран на лице сына барона многие из них тотчас побледнели, принявшись перешёптываться, гадая, что могло произойти. Разумеется, их подозрительные, полные недоверия взгляды то и дело непроизвольно падали на Лису, идущую под строгим надзором одного из рыцарей.
Тем временем Демиан и Сильва уже стояли в комнате лазарета, куда должны были доставить, возможно, раненого Ахерона. Лицо главы поместья будто бы не выражало абсолютно ничего, в то время как Сильва панически грызла ногти на руках, сгорая от переживаний за сына. Буквально только что их оторвали от всех дел со словами о том, что из комнаты их сына доносились истошные крики и звуки драки, а Мирейн с Вильгельмом уже находились там, разбираясь в произошедшем.
Наконец, добравшись до лазарета, Мирейн сразу же уложил Ахерона на кровать. В это время торопливо подбежавший к мальчику Августо начал аккуратно вытирать кровь, попутно смазывая мазью синяки и ссадины на его слишком уж бледном лице. Закончив с этим, он незамедлительно принялся заваривать какой‑то непонятный, видимо, успокаивающий отвар.
Увидев своего сына в таком плохом состоянии, Демиан тотчас мрачно нахмурился, в то время как ноги Сильвы буквально подкосились от шока, а сама она и вовсе чуть не упала. Только крепкая рука мужа, успевшая вовремя ее подхватить, удержала ее от унизительного падения.
— Ч-что с моим сыном?! Кто это сделал?! Кто?! — Яростно закричав, Сильва тут же бросила свой хищный взгляд на испуганную Лису, которая могла только мелко задрожать, боясь попасть под горячую руку баронессы.
На первый взгляд казалось, что служанка, возможно, напала на Ахерона, однако Демиан сразу же подметил многие несостыковки. В отличие от почти что яростного обвинения жены, он лишь спокойно посмотрел на своего сына, лежавшего на кровати и словно пребывавшего в каком‑то томительном исступлении.
— Что произошло, Ахерон? — Задав спокойный вопрос, Демиан лишь продолжал внимательно смотреть на сына, не отрывая от него своего жесткого взгляда даже на краткий миг.
Тем не менее Ахерон в этот момент мог только продолжать безучастно смотреть в потолок, так и не отвечая отцу. А моменты из кошмаров то и дело мелькали в его голове спутанным и мрачным ворохом: погружение на бесконечное дно изначально лишь чёрного моря... Красное око невиданных масштабов, источающее зло и жестокость.... Съедение заживо полчищами насекомых. И даже когда, казалось, кошмар наконец закончился, даже открыв глаза и проснувшись, его ждал лишь очередной кошмар...
— Ахерон, я тебя спросил, что произошло. Ответь мне. — Видя полную отрешённость сына, Демиан тут же нахмурился, невольно повышая свой голос. Из-за этого туманное наваждение словно спало с Ахерона, вынуждая его повернуть голову и наконец посмотреть на отца.
— Кошмар... мне просто приснился кошмар. — Ахерон говорил спокойно и очень тихо, почти шепотом, но такой закаленный в боях рыцарь, как Демиан, с легкостью почувствовал ужас, скрывающийся в словах сына. Понимая, насколько серьезен вопрос, он не смел медлить...
Присев возле Ахерона, он тут же посмотрел на него своим строгим, но в то же время заботливым взглядом, аккуратно кладя руку на его плечо. Даже его следующие, выходящие из уст слова выражали лишь понимание и своего рода искреннюю просьбу поделиться с ним своими воспоминаниями и болью.
— Должно быть, кошмар был словно реальность. Расскажи нам, ведь это может быть какое-то проклятие. Я, может, всего лишь рыцарь, но не раз встречался с подобным. Верь мне. — Твердо проговорив, Демиан тут же заглянул сыну прямо в глаза, непоколебимо кивая в ответ на его страхи.
Сильный и надёжный голос отца словно помог Ахерону прийти в себя, давая понять, что ему есть на кого положиться, отчего, приподнявшись, он уже неспешно уселся на край кровати. Тем не менее даже просто вспоминать пройденный им кошмар давалось с трудом. Боль, словно жёсткими приливными волнами, накатывала на тело, вызывая у него неприятный озноб и учащённое сердцебиение.
Но хотя ему и было сложно рассказывать об этом, он понимал, что это нужно сделать, ведь от проклятия всегда можно избавиться. Он и сам не раз читал о них в рассказах о героях прошлого. В книгах они так легко побеждали эти проклятия, но, лишь столкнувшись с настоящим кошмаром, он понял: победить, казалось, просто невозможно…
— М-мне снилось, что я тону в чёрном море, а потом... Потом там было красное око, огромное — настолько, что невозможно описать словами его размеры. — С каждым новым словом Ахерону становилось всё сложнее говорить, а голова буквально раскалывалась от боли. Однако, невзирая на эту агонию, он лишь продолжал рассказывать. — Оно так посмотрело на меня, словно источало невиданную злость вместе с бесконечным алым светом, и именно тогда я понял: это было не чёрное море, а бесчисленные полчища насекомых...
Едва Ахерон договорил, как ему вдруг стало невероятно тяжело дышать, а сам он начал беспокойно ёрзать, словно пытаясь сбросить с себя что-то невидимое. При его виде, Сильва могла только горько расплакаться, не в силах сдержать хлынувшие эмоции. Ещё совсем недавно её сын был совсем другим, но, казалось, прошел лишь миг — и она больше не может его узнать.
Демиан же, в отличие от жены, не смел сейчас показать даже крупицы слабости, продолжая несгибаемо держаться, лишь с печалью наблюдая за своим сыном — этим ещё недавно улыбавшимся мальчиком, который сейчас был способен лишь дрожать от ужаса.
— Продолжай, что было дальше? — Даже видя, какую боль причиняет сыну пересказ кошмара, Демиан всё равно велел ему продолжать говорить. Он должен был знать всё, чтобы хотя бы приблизительно понимать, с чем имеет дело и как с этим бороться.
— Они... они залезли внутрь меня, кусали... жалили... — Ахерон расплакался, ведь вспоминать об этом было самой настоящей пыткой. Он до сих пор помнил ту ужасающую, бесконечно реальную боль. Казалось, всё испытанное им было реальнее самой реальности. — Они съели меня заживо, мама... Они съели меня...
После слов Ахерона Сильва не могла не зарыдать ещё сильнее прежнего, бросаясь в обнимку к сыну. Ужас, с которым тот говорил, было попросту не передать словами. Даже Мирейн и Вильгельм, будучи бравыми рыцарями, могли только сжимать кулаки с бессильной печалью в глазах, продолжая слушать дальнейший рассказ мальчика.
— Потом я проснулся и закричал, но никого не было... Лишь тишина. Я думал, всё закончилось, что я действительно проснулся, но Лиса... Она повернулась ко мне, и все её лицо было изъедено полчищами насекомых. — Переведя взгляд на Лису, Ахерон одновременно испытывал и стыд, и затаённый страх. Но, несмотря на эти чувства, он мог только продолжать рассказывать. — Она умоляла помочь ей... сказала, что ей больно... И после этого, потеряв сознание, я наконец проснулся.
Закончив говорить, Ахерон залпом выпил протянутый ему дворецким отвар трав. Сам же Августо уже в следующее мгновение продолжил сортировать различные травы и подготавливать очередное лекарство, то и дело раздумывая о рассказанном кошмарном сне с мрачным лицом.
Мягкий на вкус отвар вмиг прокатился по горлу Ахерона приятным теплом, успокаивая и согревая его, после чего он обессилено лёг на кровать, прикрываясь одеялом до самой макушки. Головная боль сейчас буквально сводила его с ума, мешая трезво мыслить. К счастью, постепенно он начинал всё больше успокаиваться, а страх и неприятные воспоминания оттеснялись усталостью.
Сильва, не в силах больше находиться в комнате, тут же вышла, продолжая плакать. Весь её макияж растёкся по лицу, и ей нужно было привести себя в порядок. Она ужасно переживала за сына, но понимала, что ничем не может ему помочь, и от этого чувствовала себя ещё хуже.
Лиса же лишь стояла в ступоре, слушая эту историю и не понимая, почему её вообще не выгнали из комнаты с самого начала. Она не могла осознать, как всё дошло до этого: ещё недавно Ахерон стеснялся, краснел и радовался. В его глазах читалась детская наивность и юность. А теперь, всего лишь десяток минут назад, когда она держала его голову вровень со своей, ничего из этого не осталось. Казалось, не осталось вообще ничего из прежнего. Стеснение, радость, наивность, юность — всё вытеснил один-единственный ужас, без конца и края плескавшийся в его чёрных, словно омут, глазах.