Снаружи, за тонкими деревянными досками короба, сумерки окончательно перетекли в глухую, плотную ночь. Сквозь продольные щели в обшивке Итан увидел, как конвойные в багровых кафтанах начали один за другим зажигать факелы. Огонь, пропитанный болотным дегтем, разгорался неохотно. Он удушливо коптил и бросал рваные, грязно-рыжие отсветы на мокрые стволы мертвых берез у дороги. Этот неровный свет проникал внутрь клетки тонкими, колеблющимися полосами. Оранжевые блики заставили тени каторжников жутко удлиняться и ползать по стенам вагона.
Парень шевельнулся, и чугун его цепи негромко звякнул в соломе. Он повернул голову к Бернарду и тихо спросил, стараясь говорить тише нарастающего свиста пара:
— Ты говорил про знаки мертвых костей. Откуда обычные крестьяне из Гнилого Ручья знают про такие вещи? Ведь Церковь карает даже за мысли об этом.
Старик горько усмехнулся, продемонстрировав обломанные зубы. Вспышка факельного света на секунду выхватила его бледное, исхудавшее лицо.
— Карает, парень, еще как карает, — шепотом ответил Бернард, косясь на люк повозки. — Но память людей тяжело выжечь даже их белым пламенем. До прихода Инквизиции в наших краях тайно чтили Орден Погребенных. Мой дед видел одного из их чернецов. Тот человек носил рваный серый капюшон и умел чертить на старых костях особые руны Изнанки. Стоило ему прикоснуться такой костью к земле, как гнилая болотная кровь замирала, а чужая боль утихала. Дед говорил, что чернецы черпали силу из самой могильной сырости. Церковь назвала это страшной скверной. Они привезли свои латунные машины, поршни, озон и вырезали под корень всех, кто знал эти знаки.
Из угла короба вдруг донесся тяжелый, захлебывающийся вздох. Кузнец из Оутфилда судорожно вытянулся на грязной соломе. Его пальцы в последний раз скребнули ржавую железную полосу обшивки и бессильно обмякли. Хрип мгновенно прекратился. В клети воцарилась зловещая, мертвая пустота. Мужчина с обожженной щекой медленно наклонился над телом в темноте, коснулся грязной груди покойного и молча отпрянул назад. Он лишь тихо покачал головой. Еще одна жизнь из родной деревни угасла под этим тяжелым свинцовым небом.
Итан зажмурился и сильнее вжался спиной в деревянный угол. Вина за смерть отца снова обожгла его разум тяжелым пластом. Но слова Бернарда о чернецах и знаках мертвых костей заставили онемевшую левую руку непроизвольно сжаться в кулак. Парень левой ладонью осторожно коснулся своего воспаленного плеча. Рана под коркой грязи продолжала тупо ныть, но леденящий укол под кожей левого предплечья вдруг стал горячее. Стужа превратилась в плотную, тяжелую и осязаемую пульсацию.
— Вот ради защиты от такой магии Исполнители и выжигают руны на нашем чугуне, — продолжил старик, указав кистью на тяжелые оковы юноши. — В этих знаках заперто их стерильное пламя. Стоит древней сырости Изнанки коснуться металла, как руны на кандалах вспыхивают. Они выжигают жилы человека изнутри, превращая кровь в пепел. Церковь панически боится, что кто-то из каторжан в Чёрных каменоломен случайно откопает в глубине забоев старые захоронения чернецов и прикоснется к их костям.
Он открыл глаза. В темноте короба его взгляд стал жестким и холодным. Древняя сырость старых могил, ледяные кости в шахтах и руны на кандалах — все эти обрывки разговоров медленно складывались в его голове в одну пугающую картину. Мир вокруг был устроен куда страшнее, чем ему казалось на бесплодной крестьянской пашне. И если это запретное проклятие, о котором шептались в топях — единственный способ сломать церковный чугун, он был готов принять эту скверну.
Телега снова дернулась вперед. Поршни дилижанса снаружи яростно зашипели, выпуская новую порцию горячего озона сквозь щели пола. Оранжевые блики дегтярных факелов продолжали монотонно прыгать по доскам стен. Караван неумолимо продвигался дальше во тьму, увозя остывающее тело кузнеца и живых узников в самый центр проклятых топей, а ледяная стужа в руке юноши продолжала страшно пульсировать, откликаясь на далекий болотный гул.
Опираясь спиной о холодную деревянную стену, юноша тяжело навалился на воспаленное левое плечо. Ткань рубахи, намертво присохшая к сорванной коже, натянулась. По всему боку разлилась тупая, изнуряющая боль. Но сил двигаться у него уже не оставалось. Полузакрыв глаза, парень отрешенно смотрел сквозь широкую продольную щель обшивки наружу, в глухую пустоту пограничного леса.
Атмосфера за тонкими стенами их гроба на колесах менялась с пугающей быстротой. Плотные свинцовые тучи опустились так низко, что, казалось, задевали верхушки чахлых мертвых берез. Воздух снаружи стал настолько густым и вязким, что полосы дыма от дегтярных факелов конвойных не поднимались вверх. Дым тяжелыми пластами волокся прямо по черной болотной воде у самой колеи. Запах изменился окончательно. Обычная болотная сырость полностью исчезла, уступив место удушливому, концентрированному аромату тухлого железа и ржавчины. От этого едкого духа во рту становилось горько, гортань перехватывало сухим спазмом, а на губах оседал жирный, маслянистый налет. Обстановка накалялась. Конвойные в багровых кафтанах тоже чувствовали этот тяжелый налив неба. Они перестали переговариваться, испуганно поправляли свои просмоленные маски и то и дело нещадно стегали лошадей плетями, заставляя караван идти быстрее.
От монотонного скрипа колес, удушливой духоты и изнуряющей боли разуму парня стало тяжело бодрствовать. Веки налились свинцом. Отрешенный взгляд на мертвые, скользящие в тумане деревья стал размытым. Голова юноши бессильно качнулась. Он начал медленно проваливаться в тяжелый, лихорадочный сон.
Но до конца уснуть ему не дали.
Вууух... — всё вокруг неестественно замерло. Скрип колес, топот коней и хриплые выкрики возниц снаружи смолкли в одну секунду. Пограничье накрыла абсолютная, мертвая и пугающая тишина. В ту же секунду левое предплечье Итана пронзило новым, яростным уколом стужи. Холод под кожей разлился до самых ногтей, заставив онемевшую кисть мелко задрожать. Парень резко вскинул голову, вырываясь из полузабытья. Он огляделся по сторонам и похолодел от ужаса.
Бернард и все остальные невольники в вагоне лежали в соломе в глубоком, неестественном обмороке. Они не дышали и не шевелились, словно живые мертвецы. Он испуганно прильнул к щели в обшивке. Снаружи происходило то же самое. Все конвойные Инквизиции прямо в седлах обмякли и потеряли сознание, уронив карабины. Кони застыли на месте, опустив головы до самой грязи. Тяжелая, удушающая аура неведомой силы мгновенно усыпила весь караван, погрузив мир в гипнотическое оцепенение. Единственным, кто остался в сознании и мог дышать, был сам Итан.
В этот самый момент из густой пелены тумана, прямо у края дороги, бесшумно соткался высокий, неестественно худой силуэт. Это пугающее существо медленно приближалось к телеге. Вместо обычной одежды на госте был ветхий, полусгнивший саван, сплошь покрытый комьями склизкой болотной тины и прелым мхом. Из-под рваного, налипшего на голову капюшона выбивались длинные, растрепанные седые волосы. Они были мокрыми и безвольно свисали до самой земли, слегка шевелясь от сырого ветра, словно мертвые змеи. Лица незнакомца не было видно за плотной серой завесой мглы, но из глубокой черноты капюшона на каторжный короб уставились два блеклых, фосфоресцирующих огонька, полностью лишенных зрачков. От всей этой жуткой фигуры веяло таким могильным холодом, что на деревянных досках обшивки вокруг щели выступил тонкий слой белого инея.
Таинственный силуэт остановился прямо напротив лица юноши. Незнакомец не пытался сломать засов или выбить доски. Вместо этого в его раздался тихий, шипящий голос, похожий на шелест сухой листвы на кладбище:
— Ты не спишь, дитя праха… Твоя кровь горит слишком ярко. Я пришла на этот запах. Я увидела в тебе такую глубокую месть и злую ярость, что само болото содрогнулось. Твое человеческое горе призвало меня. Но не только я услышала твой крик.
Существо медленно подняло длинный костлявый палец. Кожа на нем была мертвенно-серой, потрескавшейся и плотно обтягивала суставы. Этот перст указал прямо на его Левое предплечье, где скрытая стужа сейчас выжигала жилы:
— Древняя сырость глубоко под торфом Костяного уступа проснулась. Тьма топей уже потянулась к тебе, парень. Она выбрала тебя. Она ждет твою плоть. Скоро железо этих узурпаторов сломается, и земля заберет свою дань. Тебе придется отдать ей то, что она просит, если хочешь выжить и дойти до конца. Помни мой голос, будущий хозяин костей.
Призрачный силуэт начал стремительно растворяться в сизом тумане. Едва фосфоресцирующие огни исчезли в пелене, как тяжелая, давящая аура мгновенно спала.
Караван тут же ожил. Лошади испуганно фыркнули, дернув телегу вперед. Возницы и конвойные встрепенулись в седлах, лихорадочно хватаясь за оружие и озираясь по сторонам, но они даже не поняли, что на несколько минут полностью выпадали из жизни. Внутри клетки Бернард шумно вздохнул и открыл глаза, утирая бороду.
Он резко отпрянул от доски обшивки. Его сердце бешено и тяжело стучало в груди: ту-дум... ту-дум... На лоб выступил холодный, липкий пот. Левая рука задрожала так сильно, что цепь коротко и испуганно звякнула в темноте. Стужа под кожей предплечья ответила на пророчество неизвестного гостя яростным, режущим импульсом. Что-то пугающее и темное ждало его впереди. Саспенс этой ночи перешагнул все границы, воздух вокруг повозки окончательно пропитался удушливым запахом тухлого железа, и караван неумолимо продвигался навстречу неизбежной катастрофе. Тучи были очень близко.