Внутри деревянного тюремного вагона становилось всё труднее дышать. Дым от парового двигателя передней кареты Исполнителей постоянно просачивался сквозь узкие щели в полу. В закрытом пространстве сильно пахло гарью, копотью и перегретым машинным маслом. От этого сухого воздуха у всех невольников пересыхало в горле. Саму каторжную телегу нещадно трясло на каждом шагу. Массивные деревянные колеса с трудом вращались в грязи. Они глубоко увязали в прогнивших бревнах старой дороги, которая уходила вглубь Чёрного болота.
Юноша сидел в самом углу вагона. Он старался лишний раз не двигаться. Его левое плечо сильно воспалилось и горело. Холщовая ткань рубашки намертво присохла к открытой ране. Любое резкое движение причиняло ему сильную физическую муку. Парень осторожно наклонился вперед и прильнул глазом к узкой щели в стене. Он стал внимательно смотреть наружу, пытаясь рассмотреть дорогу сквозь пелену серого тумана.
Окружающий мир менялся с пугающей быстротой. Над бескрайними топями Костяного уступа начали лихорадочно собираться огромные, темные тучи. Они наливались маслянистым свинцом и нависали очень низко над землей. Казалось, эти мрачные облака задевали верхушки чахлых мертвых берез у обочины. Дневной свет стремительно гас. Вокруг воцарились душные и тяжелые сумерки. Воздух стал вязким, липким и начал отчетливо пахнуть тухлым железом.
В этот момент каторжная телега резко замедлила свой ход. Возле самого борта деревянной клетки послышался тяжелый, размеренный шаг подкованного коня. Раздался негромкий лязг латунных шарниров на оружии. Один из конвойных в багровом кафтане шумно сплюнул на землю через прорезь своей холщовой маски. Он повернул голову и негромко обратился к своему напарнику:
— Глянь наверх, Бранд. Не нравятся мне эти тучи. Ох как не нравятся. Собрались над самой низиной, аж дышать нечем. Если ядовитый ливень начнется до того, как мы пройдем Белые Стыки, этот прижим станет нашей братской могилой. Латунные клапаны карабинов и поршни дилижансов просто заклинит от ржавчины за пять минут. Мы останемся без хода и без оружия против болотной нечисти.
— Помалкивай и держи вожжи крепче, — грубо оборвал его второй стражник. — Конрад вэнс приказал гнать этап без остановок. Будешь много трепаться и паниковать — сам в Чёрные каменоломни обычным рудокопом пойдешь.
Кони конвоя снова ускорили бег под ударами плетей. Караван начал двигаться быстрее, уходя во мрак. Юноша медленно отпрянул от деревянной стены вагона и опустился на грязную солому. Внутри клетки духота сделалась почти невыносимой. Рядом с ним тяжело зашевелился пожилой сокамерник. Старик негромко звякнул тяжелыми цепями, пододвинулся ближе по полу и тихо спросил:
— Ты слишком долго смотрел в эту щель, парень. Что там происходит снаружи? У тебя лицо совсем побелело от страха. Будто призрака увидел.
Юноша облизал сухие, потрескавшиеся губы. Он ответил очень тихо, стараясь не привлекать внимания остальных невольников в темноте:
— Нам не добраться до каменоломни по тракту. На недавнем привале я подслушал разговор возниц. Они паникуют. Барометры на их машинах падают, поршни забивает нагаром. Стражники шептались, что если небо прорвет ливнем раньше времени, им придется разворачивать телеги и уходить с дороги прямо в дикую трясину Гнилой топи. Нас хотят погнать по старой, полусгнившей гати.
Старик на мгновение замер. Он грустно посмотрел на юношу в полумраке и тяжело покачал седой бородой:
— Гнилая топь — это верная смерть, парень. Если Исполнители сойдут с тракта и погонят коней через Костяной уступ, живым оттуда мало кто выберется. Там гать прогнила исстари, бревна лопаются под тяжелыми повозками. Досмотр в Скальном дозоре покажется нам раем по сравнению с теми топями. В ущелье хотя бы стены известняковые крепкие, а в болоте под нами — лишь бездонная черная жижа. Из нее под ударами кнутов уже никто не поднимется.
— Я не останусь в этой жиже, — упрямо и тихо процедил парень сквозь сжатые зубы. Он прижал здоровую ладонь к старому, побелевшим шраму от серпа на левом запястье. Эта привычная боль помогла ему унять нахлынувшую изнутри ярость. — Чего бы это ни стоило, я сорву эти чугунные оковы с ног и выберусь наружу.
Из темноты вагона раздался слабый, прерывистый кашель. Это пришел в себя кузнец из их родного Оутфилда. Он лежал в глубокой лихорадке, его исхудавшее лицо блестело от липкого пота. Кузнец ловил каждое слово и теперь злобно зашептал:
— Сбежишь? На чугуне выжжены знаки Чистого Света. Не смеши меня, ничтожество. Из-за твоей глупости твоему отцу перерезали горло у нас на глазах. Томас Блэр мертв из-за твоего мешка. A теперь ты хочешь погубить и нас своими безумными мыслями. Эти кандалы рунические. Если ты начнешь рвать цепь силой, руны активируются. Они мигом выпьют из твоих жил всю жизнь и силы, оставив лишь пустые, сухие кости в соломе.
Эти слова сильно ранили юношу. Горькое чувство вины перед убитым отцом снова затопило его разум. Но старик резко осадил кузнеца:
— Замолчи, несчастный. Парень не виноват, что инквизиторы — безжалостные чудовища. Им просто нужен был повод, они бы все равно пустили кровь в нашей деревне. А ты лучше береги дыхание, у тебя уже пена идет от жара. Воды нам все равно сегодня не дадут до самой ночи. Конвойные сами напуганы этой погодой снаружи.
Старик повернулся обратно к юноше и аккуратно протянул ему руку. Его узловатые, покрытые черными трещинами крестьянские пальцы медленно разжались. На ладони лежал маленький кусок черствого овсяного жмыха. Это был сухарь, который старик сумел спрятать под одеждой во время обыска.
— На, пожуй, — тихо сказал он, пихая хлеб в руку парня. — Тебе нужнее. Меня зовут Бернардом. Я из Гнилого Ручья. Нашу деревню тоже всю подчистую разорили. До Черных каменоломни нам ехать еще долго сквозь эти топи. Если хочешь выжить, учись слушать это болото. Земля здесь мертвая, на мили вокруг под торфом лежат тысячи тел. И они иногда начинают шептаться, когда техника Церкви дает сбой.
Парень взял черствый сухарь. В ту же секунду его левое предплечье пронзило резким холодом. Стужа под кожей заколола до самых пальцев. Тело словно безмолвно ответило на слова Бернарда о мертвецах. Парень спрятал сухарь и прижался спиной к стене. Телегу продолжало нещадно трясти, а темные тучи над караваном опускались всё ниже, наливаясь маслянистым свинцом.
Внутри короба окончательно стемнело. Тряска сменилась мерным, тягучим покачиванием. Колеса каторжной телеги глубоко увязали в раскисшей торфяной жиже. Сизый дым от переднего котла больше не пробивался сквозь щели в полу, но вместо него в клети установился глухой, застоявшийся холод. От сырости дыхание вырывалось изо рта редкими белыми облачками.
Парень сидел неподвижно, баюкая онемевшую левую руку. Пальцы правой кисти медленно, стараясь не звенеть цепью, скользили по холодному чугуну оков на щиколотке. Он упрямо искал хоть малейший зазор между кольцом и костью, прощупывал неровные края заклепок, но грубый металл сидел плотно. Стоило надавить на фиксирующий штифт сильнее, как в коленях снова отозвалась странная, сосущая слабость. Юноша сжал зубы от бессилия. Руны на церковном железе бдительно карали за любую попытку сопротивления. Парень оставил кандалы в покое, аккуратно поднес к губам сморщенный кусок овсяного жмыха, который дал ему Бернард, и принялся медленно жевать. Черствый сухарь царапал пересохшее горло, но этот горький крестьянский хлеб вернул разуму каплю утерянных сил.
— Зря пальцы бьешь, парень, — тихо раздался из темноты голос соседа. Старик пошевелился, чугун его цепи глухо ударился о доски пола. — Я же говорю, Скальный дозор, куда нас везут, эти руны намертво держит. Там у Исполнителей на посту стоит огромный латунный редуктор Чистого Света. Он озоном по трубам дышит на три мили вокруг. Пока этот котел ревет, ни одна ведьма оковы не скинет, а обычный человек от их веса через два часа ходить разучится.
— Этот пост... — Итан перевел дыхание, с трудом сглатывая вязкую слюну. — Сколько там стражи?
— Человек двадцать в багровых кафтанах, — Бернард придвинулся чуть ближе, закрывая его своей согбенной широкой спиной от остальной клетки. — У всех паровые карабины, на уступах известняка гнезда для медных пушек выдолблены. Ущелье узкое, телега еле проходит. Досмотр строгий, алхимики лично каждого проверяют.
Итан промолчал, запоминая каждое слово. Двадцать человек. Паровые пушки. Узкое известняковое горло тракта. В его голове, пробиваясь сквозь тупую боль в затылке, выстраивался безумный, отчаянный маршрут. Сбежать нужно до того, как повозка достигнет этого ущелья. Мысль эта затаилась глубоко внутри, требуя терпения.
Из угла короба снова донесся жуткий, клокочущий звук. Кузнец из Оутфилда окончательно забился в бреду. Его дыхание стало совсем частым, прерывистым, а пальцы скребли солому с глухим, монотонным хрустом, сдирая ногти до крови. Лихорадка выжигала остатки его жизни.
— Горн... — прохрипел кузнец, и его голова с тупым стуком ударилась о ржавую железную полосу обшивки. — Горн остыл, Итан... Зачем ты муку взял? Гриффит огонь погасил. Воды... дай воды, старик... Кожа горит.
— Совсем плох, — невольник с обожженной щекой сплюнул в темноту. — Говорил же, скинут его Исполнители на привале. Пена уже на подбородке подсохла. Если до утра протянет — чудо будет.
— Замолчи, — отрезал Бернард. — Не твое дело. Дыши тише, а то конвойные услышат этот хрип, вообще люк забьют до самых каменоломен. А небо снаружи... небо совсем дурное сделалось. Видал перед сумерками, какие тучи с севера нагнало? Не к добру этот мрак посреди дня. Болото от такого неба всегда чернеет, мертвечиной исходит.
— Ты говорил, что мертвецы под торфом шепчутся, — тихо вспомнил юноша слова старика, уставившись в пустоту перед собой. — Откуда ты знаешь это?
Бернард долго молчал, слушая мерный скрип колес. Затем он вздохнул и поправил лохмотья на груди:
— Мой дед застал времена до прихода Церкви Чистого Света, парень. Тогда пограничье не было заперто в эти чугунные поршни. Люди тут другие жили. Болотные вещуны, чернецы старых весей. Они умели говорить с землей. Дед рассказывал, что когда тучи наливаются таким тяжелым свинцом, старая магия Изнанки поднимается из трясины. Она ищет живую кровь, ищет тех, у кого в груди горит злая обида. Инквизиторы потому и жгут тут всё озоном, потому и руны свои на кандалах выбивают. Они панически боятся, что болото проснется под их ногами.
В коробе снова воцарилось гнетущее молчание. Чавканье колес по жидкой грязи становилось всё более тяжелым. Парень прижал ладонь к полу, чувствуя, как мелкая, едва заметная вибрация передается сквозь доски. Это не был стук копыт или работа поршней дилижанса. Глубоко под колесами, где-то в самой черной глубине болотной жижи, шел странный, редкий гул — ту-дум... ту-дум...
Левое предплечье Итана вдруг снова пронзило резким, леденящим уколом. Холод под кожей разлился до самых ногтей, заставив онемевшую кисть мелко задрожать в темноте. Зов бездны становился все ощутимее с каждой верстой, пока караван неумолимо продвигался вперед под нависшим свинцовым небом. Саспенс внутри клетки сгущался, жажда сушила глотку, и повозка продолжала свой долгий, изнурительный ход во тьме, пока маслянистые тучи над ними становились все ниже.