Итан несколько минут сидел абсолютно неподвижно. Он тупо смотрел в темноту перед собой и не мог сделать даже вдоха. Левая рука дрожала от дикого, неестественного холода. В голове всё еще звенел этот жуткий, чужой голос: «Мы еще встретимся в темноте расселины». Парень прижал ладонь к груди. Сердце бешено колотилось, готовое выпрыгнуть из ребер. Он был в полном шоке. Разум крестьянского юноши отказывался понимать, что только что произошло за тонкими досками их деревянного вагона.
Немного придя в себя, Итан судорожно обернулся к сокамерникам. Цепь его кандалов со скрежетом проехалась по грязной соломе.
В полумраке клетки тяжело зашевелился Бернард. Старик глубоко вздохнул, поправил свои серые лохмотья и уставился на парня тусклым, непонимающим взглядом:— Эй, — хрипло, давясь сухим воздухом, позвал он. — Вы... вы видели это? Вы слышали её?— О чем ты, парень? — сиплым шепотом переспросил он. — Что мы должны были видеть в этой темноте?
— Женщину! Или призрака! — Итан почти закричал, но вовремя перешел на зловещий шепот, косясь на запертый люк. — Там, у самой дороги. Высокий силуэт в грязном саване из тины. Она говорила со мной! Прямо в моей голове. И все вокруг... все кони и стражники Инквизиции на улице замерли на месте и заснули в один миг! Вы что, спали?
Бернард на мгновение застыл, испуганно перекрестился на воображаемый знак солнца, а затем внимательно вгляделся в бледное, лихорадочное лицо юноши и покачал седой бородой:— Тебе это привиделось от голода и слабости, Итан. Никого там не было. Наш короб трясет без остановки, я глаз не смыкал. Твой затылок разбит прикладом, плечо горит от раны — вот разум и шутит с тобой дурные шутки в темноте. Ложись на доски и береги дыхание. Нам и без призраков не добраться до каменоломни по тракту, если начнется ливень. На недавнем привале я подслушал конвойных — они паникуют, барометры падают. Если небо прорвет, им придется гнать телеги прямо через Гнилую топь по полусгнившей гати.
— Я не останусь тут, — упрямо и тихо процедил парень сквозь сжатые зубы. — Чего бы это ни стоило, я сорву эти чугунные оковы выберусь наружу.
Из дальнего угла вагона, где на грязной соломе в глубокой лихорадке лежал кузнец из Оутфилда, раздался слабый, прерывистый кашель. Мужчина ловил каждое слово и теперь злобно зашептал:— Сбежишь? На чугуне выжжены знаки Чистого Света. Не смеши меня, ничтожество. Из-за твоей глупости твоему отцу перерезали горло, а теперь ты хочешь погубить и нас своими безумными мыслями? Эти кандалы рунические. Если ты начнешь рвать цепь силой, руны активируются и мигом выпьют из твоих жил всю жизнь, оставив лишь пустые, сухие кости.
Горькое чувство вины перед убитым отцом снова затопило разум Итана, но Бернард резко осадил больного:— Замолчи, несчастный. Парень не виноват, что инквизиторы — безжалостные чудовища. А ты лучше береги дыхание, у тебя уже пена идет от жара.
Старик повернулся обратно к юноше и аккуратно вложил в его руку маленький, припрятанный кусок черствого овсяного жмыха:— На, пожуй, тебе нужнее. Если хочешь выжить, учись слушать это болото. Земля здесь мертвая, на мили вокруг под торфом лежат тысячи тел. И они действительно иногда начинают шептаться, когда техника Церкви дает сбой. Мой дед рассказывал, что до прихода Инквизиции в наших краях тайно чтили Орден Погребенных, чьи чернецы могли начертить на старых костях особые руны Изнанки. Церковь панически боится, что кто-то из каторжан случайно откопает их захоронения в шахтах, потому и выжигает на нашем чугуне свои стерильные знаки, защищаясь от древней сырости.
Итан взял черствый сухарь, и в ту же секунду его левое снова пронзило резким холодом. Стужа под кожей заколола до самых пальцев, словно тело безмолвно откликнулось на слова Бернарда о мертвецах. Парень спрятал жмых и прижался спиной к стене.
В темноте короба его взгляд стал жестким и холодным. Древняя сырость старых могил, ледяные кости в шахтах и руны на кандалах — все эти обрывки разговоров медленно складывались в его голове в одну пугающую картину. И если это запретное проклятие, о котором шептались в топях — единственный способ сломать церковный чугун, он был готов принять эту скверну.
Тут из угла короба донесся тяжелый, захлебывающийся вздох. Кузнец судорожно вытянулся на грязной соломе, его пальцы в последний раз скребнули ржавую железную полосу обшивки и бессильно обмякли. Хрип мгновенно прекратился. Мужчина с обожженной щекой медленно наклонился над телом в темноте, коснулся грязной груди покойного и молча отпрянул назад, тихо покачав головой. Еще одна жизнь из родной деревни угасла под этим тяжелым свинцовым небом.
Итан зажмурился. Вина за смерть отца снова обожгла его разум тяжелым пластом, но леденящий укол под кожей левого предплечья вдруг стал горячее, превращаясь в плотную, тяжелую и осязаемую пульсацию.
Атмосфера за стенами вагона продолжала стремительно ухудшаться. Воздух сквозь щели шел плотный, тяжелый и удушливый, наполняясь предельно окислившимся, едким туманом. Эта густая кислотная влага, нависшая над Белыми Стыками, стала смертельной для имперских машин: прямо на ходу латунные клапаны и медные трубки начали покрываться толстым слоем липкого ржавого нагара.
Вдруг снаружи раздался пронзительный латунный скрежет, за которым последовал глухой, захлебывающийся свист перегретого пара.Бабах! — прямо за бортом их короба от жуткого избыточного давления с диким грохотом лопнул медный клапан озонового редуктора на дилижансе. Забитые ржавой накипью поршни машины намертво заклинило. Облако раскаленного белого пара вырвалось наружу, мгновенно окутав повозки слепящей пеленой. Кони конвоя в панике заржали, ломя строй в узком ущелье. Караван окончательно замер в известняковом прижиме
Техника узурпаторов не выдерживала страшной сырости этого нависающего свинцового неба и ломалась прямо на глазах. Напряжение среди стражников на улице переросло в настоящую панику. Саспенс этой ночи достиг своего пика.
«Из доклада инквизитора I когорты Ворха в Сыскной Приказ: ...Железо подвело нас на Белых Стыках. Окислившийся туман забил клапаны редукторов за считанные минуты. Давление пара разорвало котлы. Но страшнее было другое. Когда машины умолкли, болото вокруг нас зашевелилось. Оно больше не было мертвым...»
Караван окончательно замер в узком известняковом прижиме Белых Стыков. Белое облако раскаленного пара, вырвавшееся из лопнувшего котла головного дилижанса, медленно таяло в сыром воздухе. Снаружи раздавались испуганные выкрики конвойных и латунный скрежет. Исполнители в багровых кафтанах лихорадочно пытались починить заклинившие поршни. Они стучали тяжелыми ключами по горячему чугуну корпуса, продували медные трубки и матерились сквозь прорези своих масок. Но металл не поддавался. Предельно окислившийся воздух превратил церковное масло в липкую, ржавую накипь, намертво заперев колеса броневиков в болотной колее.
Прямо у борта клетки послышался тяжелый шаг подкованных сапог. Итан прильнул глазом к продольной прорези в деревянной обшивке, внимательно наблюдая за стражниками. Возле повозки замерли двое конвойных — сотник Ворх и младший надзиратель Бранд. Они испуганно осматривали дымящийся двигатель кареты.
— Ну что там? — раздался из тумана холодный, свистящий голос Конрада Вэнса. Молодой инквизитор подошел ближе, прижимая к носу шелковый платок. Его желтые глаза горели злобой. — Почему мы стоим?
Ворх низко поклонился, его латунные шарниры на карабине противно звякнули.— Ваша милость, клапаны высокого давления сорвало к чертям, — хрипло доложил офицер. — Окислившийся туман забил резервные медные трубки за считанные минуты. Нагар въелся в поршни. Давление пара внутри котла ушло в черную зону и просто разорвало редуктор. Головной дилижанс полностью лишился хода. Заклинившие колеса заблокировали весь тракт в этой теснине. Нам нужно не меньше двух часов, чтобы разобрать привод и очистить латунь от ржавчины.
— У нас нет двух часов, — Конрад брезгливо сплюнул на мокрый сланец. — Барометры на каретах продолжают падать. Едкий запах тухлого железа в воздухе усиливается с каждой минутой. Ржавый Дождь начнется с минуты на минуту. Если кислота застанет нас в этом узком горле, наши карабины сгниют до основания, а скот в клетках подохнет. Очищайте клапаны резервного броневика. Если не пойдет — придется разворачивать этап прямо в трясину Гнилой топи к Костяному уступу.
Внутри запертого короба узники сидели не шевелясь. Едкий дым паленой смазки просачивался сквозь щели в полу, заставляя людей хрипеть. На лоб Итана капал холодный пот, но внутри него горело странное, злое торжество. Пророчество таинственного существа в саване, которое он услышал этой ночью, начинало сбываться с пугающей точностью. Железо узурпаторов ломалось прямо на глазах.
Парень осторожно повернул голову и шепотом обратился к сокамернику:— Бернард. Слышишь? Клапаны сорвало. Они застряли. Их машины больше не могут ехать по тракту.
Старик в темноте вагона мелко задрожал, его цепь коротко звякнула в грязной соломе. Он придвинулся ближе к юноше, испуганно косясь на остывающее тело кузнеца в углу.— Слышу, парень, — свистящим шепотом ответил Бернард, и его зубы мелко застучали в полумраке. — Плохо это. Исполнители сейчас злые, как голодные псы. Если поршни не пойдут, они сорвут злость на нас. Молись Солнцу, чтоб алхимики успели прочистить трубы.
Итан промолчал. Вдруг его левое предплечье пронзило новой, режущей вспышкой стужи. Холод под кожей мгновенно превратился в тяжелую, яростную пульсацию. Это не был обычный фантомный укол. Глубоко в жилах юноши словно забилось второе, леденящее сердце. И это мистическое биение шло в идеальный, страшный такт с колоссальным подземным гулом, который внезапно начал подниматься из самой черной бездны Гнилой топи.
Ту-дум... ту-дум... — земля под массивными колесами телеги мелко, но ощутимо содрогнулась.
Шшш... шшш... — из тумана на окраине болота донесся странный, шуршащий звук. Конвойные на улице мгновенно замерли, оборвав ремонт. Ворх испуганно отпрянул от заклинившего редуктора, лихорадочно хватаясь за рукоять своего парового карабина.