Асфальт под ногами плыл. Каждый мой шаг был настоящей пыткой. В ушах стоял собственный хриплый свист на вдохе. Я опирался на винтовку, чувствуя, как влага от пота холодной плёнкой покрывает спину под формой. Без Азурмы я был пустой, звенящей оболочкой.
— Взвод Рамазана — в голове дозора, — мой голос, хриплый, всё ещё резал воздух. — Интервалы! Держать интервалы!
Я наблюдал, как зелёные новобранцы втягиваются в пасть пустынной улицы. Тишина была хищной.
Головная застава миновала перекрёсток. Основные силы роты растянулись.
Земля взвыла.
Не взрыв — подземный удар. Сейсмит. Меня швырнуло на капот разбитой повозки. Ребра отозвались огненной болью. В ушах — высокий, пронзительный звон.
И сразу — сухой, разрывающий треск пулемётов. Справа. Слева. Сверху. Огненный мешок.
Хаос.
Крик: «Мама!»
Глухой шлепок пули по телу рядом. Двое моих солдат рухнули на землю, а алая жидкость медленно поползла по пыльной траве.
Звяканье гильз о камни.
Я, не вставая, припал за колесом. Дышал ртом, коротко и жадно.
— Взвод! К укрытиям! — мой рёв пробил грохот. — Рамазан! Правый фланг, подавить чердак! Гранатами!
— Штурмовая! Ко мне!
К повозке примчались два десятка солдат. Среди них — Алексей, с широкими, испуганными глазами.
— Дом. Справа. — Я указал на полуразрушенную деревянную халупу. — Зачистить. Сержант, веди.
Сержант кивнул, его лицо было серым от пыли и напряжения.
— Тройками! Первая — к дверям!
Первая тройка рванула.
Двое — за груду кирпича. Очередь. Короткая, прицельная.
— Кроем!
Третий, пригнувшись, короткими перебежками — к стене.
— Перебегаю!
Свист пуль над его головой.
— Крою!
Дверь вынесли зарядом. Глухой удар. Изнутри — кромешный ад. Вспышки выстрелов в полумраке. Чей-то крик: «Граната!» Новый взрыв, от которого у меня заложило уши. Пыль и щепки вырвались из окон. Я вскинул винтовку, пытаясь поймать в прицел хоть что-то в клубах взметнувшейся пыли, но всё расплывалось в сплошную серую пелену. Бесполезно.
Из окна второго этажа высунулся сержант.
— Зачищено!
Я кивнул, делая глоток спёртого, пыльного воздуха. Передышка.
И тут — скрежет. Глухой, каменный, идущий будто из-под земли.
Из-за часовни выползло Оно. «Щитник». Груда камней и плоти ростом в два человека. Он двигался медленно, неумолимо, и каждый его шаг отдавался в земле глухим толчком. Пули отскакивали от его шкуры со скучным, беспомощным лязгом.
— Призыватели! Новиков! — я крикнул в рацию, голос сорвался на хрип.
Лейтенант Новиков подбежал, его лицо было бледным, но сосредоточенным. Его пальцы начали складываться в причудливые, ломаные фигуры, будто он вязал узлы из самого воздуха. Тихий, настойчивый шепот. Воздух вокруг него затрепетал, запахло озоном и горелой шерстью. Проявились две тени — «Гончие». Длинные, тощие, с угольками-глазами. Их рык был сухим, как треск ломающихся костей.
Новиков рухнул на одно колено, его плечи затряслись, и его вырвало прозрачной желчью.
С противоположной стороны, из-за часовни, послышался чистый, серебряный звон колокольчика. Вестигский призыватель.
«Гончие» со звериным визгом бросились на монстра. Скрежет когтей по камню. Глухой удар каменной лапы — одна из «Гончих» взвыла и разлетелась брызгами тёмной энергии. Но вторая впилась в «шею» щитника, рванула. Треск. Шипящий звук, будто изнутри хлынула раскалённая энергия.
Оборона дрогнула. Я увидел, как вестигский солдат пытается перебежать к следующему укрытию. Мир сузился до одной точки — до фигуры в чужой форме. Мои руки дрожали, ствол плясал перед глазами. Я поймал его на выдохе, сжав веки от напряжения. Глухой удар отдачи — и фигура дернулась, осела за укрытием. Я не видел, куда попал. Не хотел видеть.
— Не преследовать! — я с невероятным усилием поднялся на ноги. — Закрепиться...
Я стоял, опираясь на винтовку. Пахло порохом, кровью, мочой и страхом.
— Рамазан... — позвал я, и голос сел. — Осмотреть... площадь...
Я смотрел, как группа уходит к часовне.
И всё внутри меня остановилось.
Тишина. Абсолютная. Давящая.
Потом — резкий, горловой звук. Алексей согнулся пополам, его вырвало с болезненным спазмом. Другой солдат, совсем юный, рухнул на колени. Доносились его глухие, давящиеся рыдания.
Рамазан медленно, как в кошмаре, отступил к стене. Спиной ударился о шершавый камень. Звук был глухой, костяной.
Я заставил свои ватные ноги двигаться. Шаг. Другой. Скрип сапога по щебню отдавался в висках. Моё собственное тяжёлое, свистящее дыхание вырывалось наружу.
Я вышел на площадь.
И время замедлилось, растянулось, стало густым и липким.
Три тела на заостренных кольях замерли в немом крике, обнаженные и беззащитные под серым, равнодушным небом — отец, мальчик, девочка.
Запах ударил в нос не сразу, а вполз тяжелой, сладковатой волной, с примесью медной крови и чем-то кислым, невыносимо отталкивающим.
Я замер, и внутри всё сжалось в один тугой, ледяной ком, перекрывающий дыхание.
Мой взгляд, против моей воли, выхватывал каждую ужасающую деталь: вот отец, пронзенный не насквозь, а сбоку, ниже ребер, и кол вышел под ключицей. Его лицо было превращено в сплошное кровавое месиво. И лишь в сведенных судорогой пальцах он сжимал до последнего крошечный медный крестик, впившийся острыми краями в кожу ладони.
Вот мальчик, лет шести, с бледной, почти фарфоровой кожей, на животе которого чья-то рука вырезала ножом насмешливую улыбку — две точки и дугу, жуткий детский смайлик, края которого были рваными и неровными.
Вот девочка, четырех лет от роду, с светлыми волосами, заплетенными в две неловкие, торчащие в стороны косички, и её шея была переломлена с пугающей, хирургической аккуратностью.
И завершающим штрихом, довершающим картину безумия, была их одежда — аккуратно сложенная в три отдельные, чистые стопочки у подножия каждого кола.
Я понял, что это был ритуал. Спокойный, методичный, выверенный и оттого совершенно безумный.
Я стоял, не в силах пошевелиться, а моё сердце стучало где-то глубоко внутри, глухо и отдаленно.
Я видел, как старый, видавший виды сержант, сраженный этим зрелищем, издал короткий, сдавленный звук, похожий на всхлип раненого зверя, и резко отвернулся, сгорбившись.
Я видел, как мои солдаты, эти вчерашние мальчишки, смотрят на меня, и в их глазах читался немой, отчаянный вопрос и животный ужас.
Я, преодолевая невероятное внутреннее сопротивление, медленно, очень медленно повернулся к ним лицом.
— Снять... их, — тяжело прохрипел я, и после этих слов повисла долгая, гнетущая пауза.
— Аккуратно, — добавил я, снова замолкая, чтобы найти силы.
— Не смотреть... им в лица. Не смотреть... на тела. Просто... сделать работу.
Солдаты двинулись с места нехотя, медленно. Звук их шагов по брусчатке отдавался в тишине громко, как удары молота.
Один из них, бледный как полотно, подошел к телу отца, и его руки мелко дрожали.
Откуда-то справа донесся сдавленный, душащийся всхлип.
И потом раздался тот самый, влажный, отвратительный звук — звук, с которым колья один за другим с усилием выходили из плоти.
— Найти... лопаты, — с трудом выдавил я, чувствуя, как темнеет в глазах. — Здесь... три могилы... глубоких.
Лопаты нашлись, и вскоре их железные лезвия с сухим стуном начали вгрызаться в землю. Солдаты рыли в гнетущем молчании, прерываемом лишь скрежетом железа, тяжелым дыханием и чьими-то сдавленными рыданиями.
Когда три свежих холмика выросли у стены часовни, я медленно, сгорбившись, подошел к ним.
Я поднял руку и перекрестился — неуверенным, рваным жестом.
— Господи... — мой голос сорвался, стал тихим шепотом, — ...прими души рабов Твоих... — я замолкал, с трудом вспоминая слова, — ...и упокой их в селениях праведных... прости... прости всех.
Потом я обвел взглядом своих солдат.
— То, что вы здесь видели... — мой голос звучал плоско и безжизненно, — ...не обсуждать. Никогда. Вы понесете это в себе... как осколок, который будет врастать в вашу плоть.
И наконец, я посмотрел на Рамазана.
— Вы все еще... верите, младший лейтенант... — я сделал долгую паузу, — ...что у этого безумия... есть какие-то стороны? Что у этой жестокости... есть хоть какое-то имя?
В этот момент зашипела рация.
— Ястреб-1, я — Гнездо. Приказ «Молот». Удерживать Вербино любой ценой. Отход запрещён. Повторяю, отход запрещён.
Я медленно поднёс рацию к губам.
— Вас понял. — Длинная пауза. — «Молот».
Я опустил руку.
— Занимайте... оборону.
И я остался стоять. Прикованный к своему оружию-костылю. Ждать нового удара. И знать, что отступать было уже некуда. Позади были могилы.
Тишину разорвал новый звук. Скрип. Тихий, робкий.
Из-под развороченного подвала ближайшего дома начали появляться они. Выжившие.
Сначала старик, его лицо было земляного цвета. Потом женщина с ребёнком. Ещё двое, трое. Они вылезали, щурясь от света. Они смотрели на нас пустыми глазами.
И тогда из той же чёрной дыры вышла она.
Старая женщина. Лет семидесяти. В тёмном, выцветшем платье, с платком на голове. Держалась невероятно прямо. В её руках — потрёпанный саквояж.
Её глаза скользнули по солдатам, по мне, и остановились на трёх свежих холмиках.
И в этот момент из толпы вырвалась другая женщина, молодая, с растрёпанными волосами.
— Мама! — её крик резал тишину. — Это они!
Она побежала к могилам, её тело затряслось в рыдании. Она рухнула на колени, начала рыть землю пальцами. Это была её дочь. Её сын. Её муж.
Старая женщина — Анна Петровна — не бросилась к ней. Она закрыла глаза.
— О, Господи... — выдохнула она тихо. — Царствие им Небесное...
Она медленно перекрестилась. Потом открыла глаза. И в них не было слёз. Была только древняя, каменная решимость.
Она прошла мимо своей дочери и подошла ко мне.
Я смотрел на неё, не в силах вымолвить слово.
Анна Петровна остановилась передо мной.
— Сынок, — её голос был низким и ясным. — Возьмите меня с собой.
— Я — Анна Петровна. Фельдшер. Санитаркой буду. — Она посмотрела на солдат. — Они все... чьи-то дети. И ваши, и те, что вон там. Все. Кости да плоть. Боль у всех одна.
— Я буду их спасать. Всех. Пока руки носят. Пока душа в теле. А там — как Господь управит.
Я смотрел на неё. На эту старую женщину, только что потерявшую внуков.
Я кивнул. Одним, коротким движением головы.
Анна Петровна кивнула в ответ. Повернулась и пошла к своей дочери.