Шесть часов мы рыли землю.
Кидали лопатами сырую глину, укрепляли мешками с песком разбитые оконные проемы цеха. Руки слипались от грязи, спина задеревенела в одном сплошном зажиме. Но в груди тлел странный, колючий уголек — не надежда, а долг. Конкретный, измеримый. Восемь часов. Четыреста восемьдесят минут. Продержаться — и нас снимут. Рота «Молот». В эфире хрипело: «Ястреб-1, держитесь. План в силе». СанСаныч, роя щель для лазарета, бурчал сквозь зубы:
— Восемь часов — это как два оборота планеты. Много чего может случиться.
Но даже он копал. Каждые пару минут отвлекался на флягу. От неё пахло травами и горечью.
Позиция была дерьмовая. Развалины кирпичного завода на самом берегу реки. Сзади — вода, серая и холодная. Отступать некуда. Если, конечно, не хотелось пойти на дно кормить рыб. Впереди — поле, переходящее в чахлый лесок. Через это поле они и должны были прийти.
Рамазан с двумя оставшимися в сознании модификаторами пытался упрочнить кладку. Пот стекал с его висков, а кирпичи, едва слипнувшись, снова грозили рассыпаться. Анна Петровна в отрытом подвале разложила свой саквояж. Я прошелся по позициям, проверяя сектора. Тело ныло знакомой, глухой болью — не ломка, а усталость. Азурма в кармане лежала холодным, зловещим укором. Так и хотелось вколоть. Хотя бы грамм. Чтобы этот двойной жар-холод потек по венам, заглушив всё. Но я её не трогал.
Они пришли на седьмом часу.
Не строем. Не с криками. Из леса выползли рассеянные, серые тени. Их было не так много. И они шли не как наступающие. Они шли как те, кому идти больше некуда.
Первые пули защелкали по кирпичу. Наша очередь. Двое серых треножились и падали. Остальные залегли. Началась перестрелка — вялая, беззубая. Они не лезли напролом. Просто методично, без энтузиазма, вели огонь, пытаясь выдавить нас.
— Что они делают? — Рамазан припал рядом, лицо белое от напряжения. — У них нет сил для штурма. Зачем эта показуха?
Я не ответил. Надо было понять причину. Я, не раздумывая, вколол пару грамм.
Глаза обожгло слабой болью, мир замедлился — но не так, как раньше. Картина стала яснее: я видел не расположение, а состояние. Истощение. Дрожь в руках у снайпера за пнем. Частые, нервные взгляды назад, в сторону своего тыла. Это была не атака. Это было отчаянное тыканье палкой в клетку, за которой сидит голодный зверь. Они проверяли, можно ли пройти. Им было страшно.
— Они не хотят наступать, — прошипел я, пытаясь распределить азурму по телу равномерно. Опыт позволял растянуть пару грамм минут на десять. — Их заставляют.
Перестрелка тянулась час, затем два. Мы теряли людей по одному — шальная пуля, осколок. Они теряли больше. Два по цене одного. Но они не отступали. И у меня начало складываться понимание. Картинка, но без ключа.
Рамазан снова посмотрел на меня. В его глазах была не просьба, а необходимость. Ему нужно было знать, куда бросать своих модификаторов, кого спасать. Чтобы не тратить силы зря.
Я посмотрел на шприц в кармане. Нужна большая дозировка.
— Прикройте меня, — бросил я и, не дав себе передумать, вогнал иглу в шею.
Мир взорвался. Все резко стало серым и словно замедлилось.
Огонь побежал по венам, не усиливая, а обнажая. Боль в висках сменилась лезвием ледяной ясности. Звуки отступили. Я слышал не выстрелы, а ритмы. Учащенный пульс своих солдат. Неровное, прерывистое дыхание тех, в сером. И сквозь это — не слова, а всплески. Обрывки образов, прорывающихся сквозь барьер сознания. Я не знал их языка. Но чувствовал смысл.
Горящие палатки. Кричащее лицо офицера. Приказ, отдаваемый не из уверенности, а из паники. И сквозь все это — та же мантра, тот же крючок: «Unterstützung kommt... Halte durch...» Поддержка идёт... Держись... И где-то, лишь в конце их строя, одинокий обрывок мысли: «Я ведь обещал сыну вернуться...»
Я открыл глаза. Из носа потекла тёплая алая струйка, солоноватая на вкус. Рамазан смотрел на меня, замерший.
— Им тоже пообещали, — мой голос звучал чужим, с металлическим призвуком. Я шмыгнул носом, вытер кровь рукавом. — Что возьмут эту позицию — и их выведут. Что помощь уже в пути. Они не наступают. Пока. У нас есть время. Это наш шанс. Рамазан! Срочное укрепление по секторам Б и В. Развернуть гранатомёты на фланг. Действуем на опережение, пока они не опомнились.
В его глазах что-то погасло. Не страх. Понимание. Он кивнул, коротко и жёстко, и побежал отдавать приказы.
А потом они пошли.
Не потому что хотели. Потому что пришёл приказ, а отступать было некуда.
Это уже не была перестрелка. Это было месиво.
Они лезли напролом, не считаясь с потерями. Наши орудия палили почти в упор, разнося глиняные груды-укрытия. Модификаторы создавали зоны сползающего грунта, и имперцы тонули в грязи по колено, становясь мишенями. Анна Петровна в подвале уже не перевязывала — она отлавливала жизнь из рук смерти.
Я стоял у разбитого окна. «Познание», подпитанное Азурмой, рисовало поле боя схемой давлений и... отчаяния. Вот здесь напор ослабеет через тридцать секунд — у того парня за валуном сердце колотится, как птица в клетке. Вот эти двое попытаются зайти с фланга — их ведёт не ярость, а слепая, животная надежда прорваться. Быстрый хлопок — и... Всё. Я их больше не чувствовал. Лишь холод их тел, упавших в грязь. Я хрипло отдавал команды, переводя остатки роты, как фигуры на шахматной доске, которая вот-вот прольётся кровью.
С каждой минутой нагрузка росла. Кожа на руках треснула, из раны сочилась кровь. Изо рта — слизь.
Они прорвались к самым стенам. Началась рукопашная в груде кирпича и искореженного металла. Крики, хруст, хлюпающие звуки ударов штыком. СанСаныч, выскочив из подвала с окровавленным скальпелем вместо пистолета, вонзил его в горло имперцу, лезущему на Анну Петровну.
И вдруг — тишина.
Не полная. Стоны. Предсмертные хрипы. Но атака захлебнулась. Оставшиеся в живых серые фигуры откатились к лесу. На поле между нами осталось месиво из тел, нашего серого и их серого, уже неотличимого в грязи.
Мы удержались.
Отдача ударила сразу, вывернув всё нутро. Тошнота, головокружение, чувство, будто мозг выскоблили ложкой. Мир заплыл. Я, сползая по стене, крикнул хрипло: «Анна Петровна!»
Пока её руки, быстрые и твёрдые, жгли спиртом рваную кожу, взгляд скользнул по цеху. От роты осталось... чуть больше половины. Все, кто стоял, были ранены.
Восемь часов истекли.
Мы смотрели на часы. Потом на поле. Потом на лес. Никто не приходил.
Час. Два. Стемнело. Мы просто сидели среди развалин и своих мертвецов, слишком уставшие, чтобы даже хоронить. СанСаныч, обходя последних раненых, плюхнулся рядом. Достал смятую сигарету, разломил пополам. Сунул одну часть мне.
— Обещали, суки, — хрипло сказал он, не глядя ни на кого. — Ну хоть совесть чистая. Обещали же. Можно и помёрнуть.
Он чиркнул зажигалкой. Вспыхнувший огонёк на секунду осветил его лицо — не злое, не скорбное. Пустое. А где-то в лесу, на той стороне, кто-то тоже закурил. И красная точка в темноте была словно наш общий, немой вопрос к чёрному небу.
И тогда мы услышали гул моторов.
Не с той стороны. С тыла. С нашей стороны.
Из темноты вынырнули три бронетранспортёра, с ходу развернулись, из них посыпались солдаты. Чистые. В свежей, не помятой форме. С бодрыми, выспавшимися лицами.
К нам подошёл их командир, капитан, сапоги которого блестели в свете фар.
— Капитан Тихонов? — голос был громким, здоровым, как у диктора. — Рота «Молот». Прибыли для смены. Доложите обстановку.
Я посмотрел на него, потом махнул рукой в сторону поля, заваленного трупами.
— Обстановка... — мой голос был хрипом. — Удерживаем.
— Отлично сработано! — капитан «Молота» окинул довольным взглядом развалины, будто осматривал новую квартиру, и протянул руку. У меня не было сил её пожать. Он недовольно буркнул и опустил руку. — Мы как слышали, тут жарко было. Ну ничего, теперь мы здесь. Можете отходить. Документы по бою — карты, донесения о потерях — передадите моему офицеру связи.
Это был не вопрос. Это был ритуал. Очистки места.
Ко мне уже шёл молоденький лейтенант с пустой папкой. Я видел, как Рамазан сжал кулаки. Он сделал шаг вперёд.
Я встал. Ноги дрожали, но я поймал его взгляд и медленно, отчётливо, покачал головой. Нет. Культя пальца дёрнулась в кармане, будто желая сжать в кулак то, чего уже нет. В его глазах бушевала буря. Но он замер.
Я взял грязную, в крови карту, несколько исписанных карандашом листков из планшета убитого сержанта и протянул лейтенанту. Тот взял, даже не глядя, сунул в папку и ушёл.
Наши выжившие, ковыляя, поднимались, собирали жалкое барахло. Солдаты «Молота» уже ходили по нашим позициям, громко обсуждая, где ставить пулемёты и как обосноваться.
Мы уходили. Тянулись походной колонной призраков мимо бронетранспортёров, из которых доносился смех и запах горячей каши. Нас обогнал связной на мотоцикле.
Через полчаса, на сборном пункте, в захолустном сарае, мы услышали по репродуктору:
«...в районе посёлка «Причал» подразделения роты «Молот» при поддержке арьергардных групп успешно отразили атаку превосходящих сил противника, нанеся ему значительные потери. Позиции удержаны. Героизм и стойкость личного состава — пример для всех защитников Республики!»
В сарае повисла тишина. Только тяжёлое дыхание да скрип перевязок.
СанСаныч медленно, с наслаждением сплюнул в углу.
— Слышали? — его голос был тихим и ядовитым. — «Арьергардные группы». Это мы-то, блядь, «арьергардные группы». Красиво. Как будто мы пришли, опрокинули грамм сто, постояли сбоку и ушли, забрав трофеи.
Рамазан сидел, уставившись в пол. Его лицо было каменным.
— Так оно и есть, — произнёс он без интонации. — Мы просто постояли. И ушли.
Я смотрел на свои руки. На пустой шприц в кармане. На своих выживших, этих «арьергардных» мальчиков, которые теперь смотрели в пустоту или тихо плакали от боли и бессилия.
Я ничего не сказал. Просто кивнул. Одним, коротким, железным кивком.
Понял. Окончательно и бесповоротно.
Героями становятся не те, кто воюет. Героями назначают тех, кто вовремя приходит и умеет красиво отчитаться.
Мы сидели в темноте. Война продолжалась.
Теперь мы знали её настоящее лицо.
И это знание было страшнее любого сражения.