Я не помню своего рождения.
Это странно — говорить такое, когда тебе двадцать с лишним, и ты уже давно привык к тому, что твоё прошлое — это не детские фотографии в альбоме и не рассказы родителей о том, как ты сделал первый шаг. Моё прошлое — это папки с грифом «секретно», медицинские отчёты и голографические записи, которые я смотрел ровно один раз. И больше никогда не вернусь к ним.
Но я знаю, как это было.
Не потому, что помню. Потому что видел. В кристалле, который рассыпался в пыль у меня в руках. В записях доктора Сираиси, который наблюдал за мной с самого первого мгновения. В той единственной фотографии, которую мама всё-таки сохранила, спрятав на самом дне старой коробки.
На ней я — младенец в инкубаторе. Вокруг провода, датчики, приборы. И лица родителей — молодые, испуганные, но счастливые. С такими лицами смотрят на чудо, которого не ждали.
Я был чудом. И проклятием. И ошибкой. И надеждой. Всё сразу.
---
Мать никогда не рассказывала мне о лаборатории. Отец — тем более. Они хотели, чтобы я вырос обычным человеком. Чтобы забыл. Чтобы никогда не узнал, что моя первая колыбель была сделана из стекла и металла, а вместо колыбельной надо мной звучал ровный гул приборов.
Но иногда, когда я задавал слишком много вопросов, мать замолкала. Надолго. Смотрела в окно, и её глаза становились пустыми. Там, куда она смотрела, не было ни сада, ни соседских домов, ни облаков — только то, что она не могла забыть. А потом она улыбалась — той улыбкой, которая была слишком яркой, чтобы быть настоящей — и говорила:
— Ты родился в хороший день, Акира. Солнце светило. Птицы пели.
Я верил ей. Долго верил. Пока не увидел ту запись.
На ней не было солнца. Не было птиц. Был подвал, холодный свет ламп и запах антисептиков, который, казалось, въелся в стены навсегда. Я смотрел на экран, и в горле стоял ком, потому что я знал — мама врала. Не со зла. Просто правда была слишком тяжёлой, чтобы делить её с ребёнком.
---
— Субъект Акира Судзуки. Контрольный образец. Нулевой уровень мутации.
Голос Сираиси звучал ровно, будто он читал не мою судьбу, а список покупок. В его руке был планшет, на котором пульсировали графики. Мои графики. Моё сердцебиение. Мой ритм.
— Реакция на внешние раздражители — в пределах нормы. Синхронизация с образцом 72PR — нулевая. Прогноз — неудовлетворительный.
Он отложил планшет и посмотрел на меня — на младенца, который лежал в инкубаторе и даже не понимал, что его жизнь уже решена. В его взгляде не было жестокости. Не было сочувствия. Только холодный, профессиональный интерес.
— Переведите в контрольную группу. Если проект провалится, этот ребёнок станет ключом к перезапуску.
Потом он ушёл. А мама подошла к инкубатору. Её лицо было мокрым от слёз. Она прижала ладонь к стеклу — туда, где лежала моя крошечная рука — и замерла. Она не плакала громко. Не кричала. Только слёзы текли по щекам, падая на её белый халат, оставляя тёмные пятна.
— Мы заберём его, — сказала она кому-то. Отцу, наверное. — Мы уйдём. Сегодня же.
Я не знаю, что они сделали, чтобы расторгнуть соглашение. Не знаю, чем заплатили за мою свободу. Знаю только, что через неделю они уже были в другом городе. В доме, где пахло деревом и цветами. Где не было запаха антисептиков. Где по утрам в окно заглядывало солнце.
Мать говорила, что это был хороший день. Наверное, она была права.
---
Я начал помнить себя только с трёх лет. Помнится мне, что жили мы тогда в Йокогаме, а дом наш был старым. Деревянным, с поскрипывающими половицами и большими окнами, которые выходили на сад. Отец говорил, что купил его за копейки — никто не хотел жить в таком ветхом здании. Но мать влюбилась в него с первого взгляда.
— Здесь есть душа, — сказала она, когда мы только въехали.
Я не понимал, что значит «душа у дома». Я просто знал, что здесь хорошо. Что половицы помнят шаги тех, кто жил до нас. Что стены хранят тепло. Что даже ветер, гуляющий по саду, звучит иначе — мягче, спокойнее.
В саду росла старая сакура. Весной она осыпалась розовыми лепестками, и мы с Мари собирали их в большую коробку из-под обуви. Мари говорила, что это сокровища. Я соглашался, хотя не понимал, зачем нам столько лепестков.
— Чтобы запомнить, — объясняла она. — Чтобы знать, что это было.
Она всегда так говорила. «Чтобы знать, что это было». Будто боялась, что однажды всё исчезнет. Исчезнет так же незаметно, как исчезает запах цветущей сакуры, когда ветер меняет направление.
Мари была старше на пять лет. Она помнила лабораторию. Помнила запах антисептиков и холодный свет ламп. Я узнал об этом много позже, когда она уже не могла спать по ночам и приходила ко мне в комнату, чтобы я рассказал ей что-нибудь хорошее. Мне тогда было пять лет, но психологически, наверное, все десять.
— Расскажи про сакуру, — просила она. — Про то, как мы собирали лепестки... Пожалуйста!
Я рассказывал. Снова и снова. Пока она не засыпала.
Я не понимал тогда, что она не слушает. Что она просто хочет слышать мой голос. Чтобы убедиться, что я здесь. Что мы оба здесь. Что лаборатория осталась в прошлом. Что ничего из того, что с ней сделали, не повторится со мной.
Вот такая была моя старшая сестрёнка.
---
Отец работал в обычной компании. Никакой науки, никаких экспериментов. Он приходил домой уставшим, но всегда улыбался. По выходным мы ходили в парк, и он носил меня на плечах.
— Выше, папа! — кричал я, дёргая его за уши.
— Выше некуда, — смеялся он. — Ты уже выше всех птиц.
Я верил. Мне казалось, что если я вытяну руку, то смогу достать до облаков. Что нет ничего, что было бы для меня недосягаемым. Что папа всегда будет рядом, чтобы поднять меня так высоко, как я захочу.
Мать готовила по воскресеньям. Её фирменное блюдо — окономияки с осьминогом. Она всегда добавляла туда немного имбиря, потому что отец любил острый вкус. Я не любил. Но всё равно просил добавки, чтобы видеть, как она улыбается.
— Растёшь, — говорила она, подкладывая мне ещё. — Скоро меня объешь.
Я рос. Мы все росли. Дом старел, сакура становилась всё выше, а я всё чаще ловил себя на мысли, что счастлив. По-настоящему. Без оглядки.
Я не знал, что счастье — это хрупкая вещь. Что его можно потерять в одну секунду. Что дом, который пах деревом, однажды перестанет пахнуть чем-либо вообще. Что улыбка матери исчезнет, а голос отца замолкнет навсегда.
Но тогда я просто жил. Дышал. Был.
---
В Токио мы переехали уже позже, ближе к тому времени, как я должен был пойти в школу. Не знаю зачем, не знаю почему. От меня, наверное, это скрывали. Как скрывали многое.
С Кайто я познакомился в начальной школе. Он сидел за соседней партой и на перемене протянул мне половину своего сэндвича.
— Ты новенький, да? — спросил он с набитым ртом. — Держи. Мама говорит, что новеньких надо кормить, чтобы они не грустили.
Я взял сэндвич. Он был с ветчиной и сыром. Не таким вкусным, как мамины окономияки, но я всё равно съел.
— Спасибо...
— Не за что. Я Кайто. А тебя как звать?
— Судзуки Акира... Так меня зовут...
— Судзуки... Акира? — он нахмурился, будто пробовал имя на вкус. — Хорошее имя. Как у героя из аниме. Ты смотришь аниме?
— Эм... Нет.
— А я много! — он расплылся в улыбке. — Будешь смотреть со мной?
Так началась наша дружба.
Кайто был громким. Слишком громким. Он смеялся так, что его было слышно на другом конце коридора. Он жестикулировал, размахивал руками, никогда не сидел на месте. Учителя на него жаловались, но он только отмахивался.
— Они просто не понимают, что быть тихим — скучно, — говорил он. — А нам с тобой не скучно, правда?
Правда. С Кайто никогда не было скучно.
Он таскал меня в парк после школы, показывал новые игры, рассказывал сюжеты аниме, которые я не успевал смотреть. Он был тем другом, который не даёт замкнуться в себе. Который всегда рядом. Который всегда верит, что всё будет хорошо.
Я не знал, что однажды предам его.
Не предал? Бросил? Испугался?
Слова путаются. Смысл ускользает. Я знаю только, что когда он стоял в том парке, под дождём, и смотрел мне вслед, я не обернулся. Не сказал: «Идём со мной». Не объяснил, что происходит.
Я просто ушёл.
И он остался. Один. Среди дождя и вопросов, на которые у меня не было ответов.
Кайто любил смеяться. Громко, заразительно, на весь мир. Я не знаю, смеялся ли он в те дни, когда его превращали в оружие. Не знаю, думал ли он обо мне. Злился ли.
Я знаю только, что я поступил неправильно.
И это было всё, что осталось от нашей дружбы. Полсэндвича с ветчиной и сыром. И громкий смех, который я больше никогда не услышу.
---
Юми Хацуми появилась в моей жизни задолго до того, как я научился её замечать.
Она сидела на соседнем ряду, у окна. Всегда у окна. Её серебристые волосы отсвечивали на солнце, и мне казалось странным, что никто не обращает на это внимания. Как будто она была невидимкой. Или, может быть, просто не хотела, чтобы её замечали.
Она никогда не подходила первой. Не заговаривала. Ни с кем. Не смотрела в глаза. Иногда я ловил её взгляд — быстрый, скользящий, будто она проверяла, на месте ли я. А потом она отворачивалась, и всё возвращалось на круги своя.
— Странная она, — сказал как-то раз Кайто. — Говорят, в прошлой школе с ней что-то случилось.
— Что?..
— Не знаю. Никто не знает. Она ни с кем не разговаривает.
Я не думал об этом тогда. У меня была своя жизнь, свои заботы, свои друзья. Юми оставалась просто девочкой у окна, которая иногда смотрела в мою сторону. Я не знал, что она видела больше, чем кто-либо. Что она чувствовала ритмы, которые я ещё не начал слышать. Что она знала, кто я такой, задолго до того, как я узнал сам.
Она приглядывала за мной. Всё это время. С первого дня в школе. И не сказала ни слова.
Когда я спросил её об этом уже после всего, после битв, после смерти Кайто, после того, как мы стали теми, кем стали, она ответила просто. Совсем просто...
— Я ждала. Когда ты будешь готов... Но, как ты помнишь, обстоятельства заставили, — она улыбнулась. Тихо, тепло, даже немного грустно.
В её голосе не было упрёка. Не было обиды. Только какая-то бесконечная, всепрощающая нежность, от которой у меня перехватило дыхание. Она ждала. Всё это время. Пока я жил своей обычной жизнью, пока смеялся с Кайто, пока не замечал её, она уже знала. И ждала.
Я не знаю, что было бы правильно. Я знаю только, что однажды она сказала мне:
— Нам нужно в «Ризуму».
Мне почему-то захотелось согласиться — что-то подсказывало мне, что мне нужно это, что она хочет как лучше. Я почему-то сделал это просто, без задней мысли. Возможно, это можно посчитать глупостью, но я ни о чем не жалею.
Только о том, что бросил тогда Кайто одного. Жалею об этом. Я виноват. Вина лежит полностью на мне. Почему-то мне показалось, что мы пойдём и вернёмся, что я продолжу ходить в школу, как ни в чём не бывало. Я ошибался.
Теперь я лишился главного: своего лучшего и единственного друга.