Я не помню, когда впервые услышал ритм. Мне всегда казалось, что это произошло в тот день, когда я потерял семью, но… что-то подсказывает мне, что, наверное, он был всегда.
Где-то на границе сознания, там, где заканчиваются мысли и начинается что-то другое. Просто я не умел его слышать. Не умел отличать от собственного сердцебиения, от шума ветра за окном, от тиканья старых часов в коридоре, от далёкого гуда города за стенами дома. Так я думаю.
Безусловно, всё изменилось в ту ночь.
Ночь, когда их не стало.
Я не хочу думать об этом. Не сейчас. Не здесь. Слишком больно. Слишком свежо, даже спустя столько лет. Скажу только, что когда я проснулся в пустом доме, когда понял, что они не придут, что мама больше не приготовит окономияки, что папа не посадит меня на плечи, что Мари никогда больше не попросит рассказать про сакуру — тогда я услышал его.
Тук-тук.
Ритм.
Какой-то… чужой. Неправильный. Он бился где-то в висках пульсирующей болью, отдавался в зубах, в затылке, в каждой клетке тела, хотя сердце моё молчало. Я зажимал уши, кричал, звал их — но ритм не исчезал. Он становился только громче. Пока не заполнил собой всё. Пока я не научился с ним жить. Пока не перестал бороться.
Я не знал тогда, что это моя мутация. Что это дар, который сделает меня мишенью. Что это проклятие, которое отнимет у меня всё, что осталось. Я знал только, что я один. И что этот стук — единственное, что напоминает мне, что я ещё жив.
Не сказать, что я начал ценить его. Нет. Скорее объяснял себе, зачем он вообще нужен, хотя я и сейчас… не особо понимаю. Юми рассказывала, что чувствует ритм других людей, как раз поэтому она и может разговаривать с ними на телепатическом уровне. Для неё это естественно. Как дышать.
Но у меня всё как-то по-другому… Я будто слышу свой пульс прямо в голове, но это не мой пульс. Похоже на… отбойный молоток. Прямо внутри черепной коробки. Где-то в том месте, где рождаются кошмары и страх перед темнотой.
Более того, я так и не выяснил до конца то, как он работает, зачем нужен и как его можно использовать помимо того, в чём использую…
---
После похорон я почти перестал ходить в школу.
Сначала я вставал, одевался, выходил из дома. Но стоило мне дойти до угла, как ноги подкашивались. Я садился на лавку, смотрел на прохожих, на детей, которые спешили на уроки, и не мог пошевелиться. Словно кто-то налил в мои колени бетон, тяжёлый, холодный, неумолимый.
Их родители были живы. Их сёстры и братья — живы. А мои — нет.
Тук-тук.
Ритм становился громче, когда я злился. Тише — когда был спокоен. Я не понимал тогда, что это не просто звук. Что это — я. Мой страх. Моя боль. Моё желание, чтобы время остановилось. Хотя бы на секунду. Хотя бы на ту самую, что разделила мою жизнь на «до» и «после».
Потом приходили соседи, говорили что-то про опеку, про школу, про то, что «надо жить дальше». Я кивал. Смотрел в пол. Ждал, когда они уйдут.
Они уходили. Ритм оставался.
Я вернулся в школу через месяц.
Никто не спросил, где я был. Никто не заметил, что меня не было. Кроме Кайто. Он и раньше меня навещал, спрашивал, как я. Всё время.
— Ты как? — спросил он на перемене. Голос тихий, непривычный. Он не улыбался. Я впервые видел его таким — растерянным, неуверенным.
— Нормально.
— Врёшь.
— Знаю.
Он не стал ничего говорить. Просто сел рядом и протянул мне половину сэндвича. С ветчиной и сыром. Словно время повернулось назад, к нашему первому знакомству.
— Держи. Мама говорит, что грустным надо давать сладкое. Но у меня только это.
Я взял. Съел. Не почувствовал вкуса. Это было… странно. Как будто язык помнил, что должно быть вкусно, но рецепторы отказывались подтверждать.
— Спасибо, — сказал я.
— Не за что.
Он не спросил, что случилось. Не требовал объяснений. Просто был рядом. Сидел на соседней парте, смеялся, когда хотелось плакать, молчал, когда не было слов. Он не давил, не лез в душу, не пытался «вытащить» меня силой. Он просто был.
Я не знал, что это — последние нормальные дни. Что скоро всё рухнет. Что ритм, который я так старался игнорировать, вырвется наружу. И что Кайто окажется совсем не там, где я его оставлю.
Но тогда я просто сидел. Дышал. Старался жить дальше.
---
Сразу же в первые дни моего нахождения в «Ризуму» мы с Юми встретили её младшего брата, его зовут Кейта… Точнее… мы… думали, что встретили его. Это была галограмма. Ловушка. Кто-то создал её специально, чтобы выманить нас. Чтобы посмотреть, как мы среагируем. Чтобы разбить надежду Юми вдребезги.
Его мутация была связана с вибрациями, он тоже имел какое-то отношение к Хаос-Геному. За все эти годы я так и не решился уточнить у Юми, что же с ним по итогу произошло на самом деле… Боялся. Не её реакции — боялся правды. Того, что ей снова будет плохо, вспомнив это.
В тот и следующий день она много плакала. Я слышал. Сквозь стены. Сквозь тишину. Сквозь собственный ритм, который в те моменты становился почти невыносимым. Очень больно, наверное, после стольких лет смирения получить надежду, а после вновь осознать, что всё это был просто дешёвый развод…
Я не из тех людей, кто умеет успокаивать и поддерживать… Я мог только смотреть, слушать, пытаться сказать что-то… Мне, почему-то, тоже хотелось плакать, когда я слышал, как она плачет. Не потому, что я понимал её боль. А потому, что не мог её облегчить.
---
Первая тренировка с Игараси случилась через неделю после того, как я попал в «Ризуму». Он не спрашивал, готов ли я. Не уговаривал. Просто предложил пойти с ним.
Я, конечно же, согласился. Мне хотелось познать свою способность, понять её лучше, использовать намеренно, тогда, когда это нужно мне, а не когда страх или отчаяние решат за меня.
Он сказал мне тогда, что я могу научиться замедлять отдельные объекты или людей, концентрировать свою мутацию на чём-то конкретном. Это позже вдохновило меня, идея прям вдарила в голову, помню, будто это было вчера.
«Получается, что я смогу замедлить врага во время боя, а сам буду двигаться для него быстрее?» — что-то такое я тогда подумал. Да, очевидный вывод, но полезный. И в тот момент он показался мне гениальным.
Когда я вышел во двор, там было пусто. Только покосившаяся статуя какого-то божества, покрытая мхом и птичьим помётом. Игараси стоял в центре, засучив рукава. Голубые прожилки на его руках пульсировали в такт с моим сердцем — это было поразительно… Я никогда раньше не видел ничего подобного. Живые линии, словно реки на карте, текущие под его кожей.
— Твоя способность, — начал он, — основана на ритме. На твоём сердцебиении. Чем быстрее пульс, тем сильнее замедление. Но это и твоя слабость.
Сначала я не понял смысл сказанного. Я же могу замедлять время, это, по сути, очень полезная способность, разве у неё есть минусы?
Только потом я понял, что он имел в виду не саму способность, а условия её работы. Учащённое сердцебиение — обязательный критерий, вот что он имел в виду под слабостью. Если я не могу контролировать свои эмоции, если страх или гнев заставляют сердце биться быстрее — я теряю контроль. Я становлюсь уязвимым.
— Синхронизация, — продолжал Игараси. — Ты должен научиться управлять своим ритмом. Не слушать — управлять. Закрой глаза.
Я закрыл.
— Что ты слышишь?
— Ветер. Твоё дыхание. Своё сердце...
— А ритм?
Я прислушался. Где-то глубоко внутри, за шумом ветра и собственным пульсом, угадывался другой звук. Слабый, едва уловимый, но чужой. Он был похож на далёкий барабан, бьющийся в унисон с чем-то, что я не мог понять.
— Да.
— Это я. Моё сердце. Ты слышишь его, потому что ты — мутант. Потому что твоя способность — чувствовать ритмы. Теперь попробуй повлиять на него.
— Как?
— Дыши в такт.
Я попытался. Вдох — удар сердца Игараси. Выдох — мой собственный. Не совпадало. Ритмы расходились, сталкивались, рождая диссонанс. Это было похоже на то, как если бы два музыканта играли разные мелодии одновременно, не слыша друг друга.
— Не торопись, — сказал Игараси. — Синхронизация — это не гонка. Это танец.
Я задержал дыхание. Прислушался. Сосредоточился. Отключил всё лишнее — шум ветра, далёкие голоса, собственные мысли. Остался только ритм. Его ритм.
И вдруг — щелчок. Не звук. Ощущение. Будто что-то внутри встало на место. Будто давно потерянный пазл наконец-то щёлкнул, соединяя две половинки одного целого.
— Открывай глаза.
Я открыл.
Мир замер.
Пылинки в воздухе неподвижны, застыли в косых лучах утреннего солнца, как маленькие звёзды, потерявшие время. Лист, падающий с дерева, застыл на полпути к земле, и я мог рассмотреть каждую прожилку на его поверхности. Птица в небе — как нарисованная, замершая в полёте, с расправленными крыльями. И только Игараси двигался в прежнем темпе. Вместе со мной.
— Хорошо, — сказал он. — Ты сделал это.
— Что… что я сделал?
— Замедлил время. Намеренно. К тому же — не для всех. Для твоего восприятия. Ты синхронизировался с моим ритмом и замедлил всё, кроме него.
Мир дёрнулся. Время вернулось в норму. Лист упал. Птица улетела. Пылинки снова закружились в танце. Я пошатнулся, схватился за колени, пытаясь отдышаться. Лёгкие горели, сердце колотилось, словно я пробежал марафон.
— Устал? — спросил Игараси.
— Да…
— Это нормально. Контроль требует энергии. Но с практикой ты сможешь удерживать его дольше. Неделя, месяц, год — неважно. Главное — не останавливаться.
Я поднял голову. Посмотрел на него.
— Зачем ты это делаешь?.. — я спросил не потому, что не понимал. Мне было любопытно. Что движет человеком, который тратит своё время на то, чтобы учить таких, как я?
— Что именно?
— Помогаешь мне.
Он помолчал. Потом ответил:
— Потому что я тоже когда-то был на твоём месте. Один. Напуганный. Без понятия, что делать дальше. И кто-то помог мне. Я просто возвращаю долг.
Он развернулся и пошёл к выходу.
— Завтра в это же время. Не опаздывай.
Я остался один во дворе. Смотрел на застывшую было пылинку, которая теперь снова танцевала в воздухе. И думал о том, что, может быть, не всё потеряно. Может быть, я смогу. Смогу стать сильнее. Смогу защитить тех, кто остался. Смогу не повторить ошибок.
Но сначала — научиться дышать в такт.
---
Следующие недели превратились в рутину.
Утром — завтрак с остальными. Харуто вечно опаздывал, влетал в кухню с грохотом и тут же начинал жаловаться, что «опять ничего не успел». Рёко огрызалась, но беззлобно, скорее по привычке. Юми молчала, но была рядом. Всегда рядом. Даже когда не разговаривала, даже когда просто сидела и смотрела в окно — её присутствие успокаивало.
Днём — тренировки с Игараси. Час за часом, удар за ударом, синхронизация за синхронизацией. Я учился управлять ритмом так же естественно, как дышать.
Вечером — снова вместе. Иногда мы просто сидели на крыльце, глядя на закат. Иногда разговаривали. Иногда молчали. Но даже в молчании было что-то важное, что-то, что нельзя было выразить словами.
Я учился контролировать ритм.
Сначала — просто замедлять. Потом — выбирать цель. Потом — удерживать состояние дольше нескольких секунд. Каждый раз — через боль, через усталость, через желание всё бросить. Но я не бросал. Потому что знал: если я остановлюсь сейчас, то никогда не смогу стать тем, кем должен.
— Ты быстро учишься, — сказал как-то Игараси. — Быстрее, чем я ожидал.
— Мне нужно, — ответил я.
— Зачем?
Я посмотрел на свои руки. На шрамы, которые уже затянулись. На розовую кожу там, где ещё вчера была кровь. На мозоли от тренировок, которые превратились в жёсткие, натруженные ладони.
— Чтобы защитить их.
Игараси не стал спрашивать, кого именно. Просто кивнул. Потому что он и сам знал ответ.
---
Однажды, после особенно тяжёлой тренировки, ко мне подошла Юми. Прямо как в первый раз, но сейчас мы были вдвоём. Без остальных. Без свидетелей. Только она и я.
— Ты бледный, — сказала она.
— Устал.
— Идём, я сделаю чай.
Я хотел отказаться. Хотел сказать, что мне нужно отдохнуть, что я и так слишком много времени потратил сегодня. Но она уже взяла меня за руку и повела на кухню. Её пальцы были холодными, но прикосновение — тёплым. Как будто она делилась со мной своим теплом, не спрашивая разрешения.
— Ты всегда так заботишься о всех? — спросил я, когда она поставила передо мной чашку.
— Только о тех, кто мне дорог.
Она не смотрела на меня. Смотрела в окно, на темнеющее небо. Но я знал — она не ошибается. И это было… приятно. Странно, но приятно.
— Спасибо, — сказал я.
— Не за что.
Мы пили чай молча. А за стеной Харуто спорил с Рёко о том, кто из них сильнее. Их голоса звучали приглушённо, но я всё равно их слышал. И улыбался.
Впервые за долгое время — не через силу. По-настоящему.