Я думал, что привыкну к боли.
Не к той, физической, что оставляла на теле синяки и ссадины после боёв, от которой сводило мышцы по ночам, когда я лежал без сна и считал трещины на потолке, пока пальцы не начинали неметь от напряжения. Не к той, от которой болели все суставы после тренировки, когда Игараси гонял меня до изнеможения, выжимая из моего тела последние капли сил, — к той, другой.
К той, что просыпалась по ночам и садилась на край кровати, смотрела на меня пустыми глазами и ждала, когда я сломаюсь. К той, что не проходила, не заживала, не исчезала со временем. Она просто училась ждать. Терпеливо. Бесконечно. Как старый пёс, который знает, что хозяин вернётся — рано или поздно.
Обычно я обсуждал это с Рёко. Не знаю, почему именно с ней… Мне почему-то казалось, что она — довольно сильный духом человек. В ней было что-то такое, что заставляло верить — она выдержит любой удар. Не сломается. Не заплачет. Просто сожмёт зубы и пойдёт дальше. Я, на самом деле, довольно часто приходил к ней просто поговорить. За советом, наверное. Или просто чтобы побыть рядом с тем, кто не станет жалеть.
— Боль не уходит, — сказала она как-то вечером, когда мы сидели на крыльце и смотрели на луну. Её голос был спокойным, ровным, будто она читала вслух давно выученное правило. — Она просто становится частью тебя. Как рука. Как нога. Как этот чёртов ритм в твоей башке. Ты перестаёшь замечать её границы. Ты уже не помнишь, где заканчиваешься ты и начинается она.
— И как с этим жить?.. — спросил я.
— Никак. Ты просто живёшь. Дышишь. Ешь. Сражаешься. А боль идёт с тобой рядом. Иногда она громкая — тогда ты плачешь. Иногда тихая — тогда ты спокоен. Но она всегда здесь. И если ты ждёшь дня, когда она исчезнет — ты ждёшь зря.
Я посмотрел на неё. На её профиль, освещённый луной. На шрам на щеке, который она никогда не прятала. На глаза, в которых отражалась та самая боль, о которой она говорила. В её глазах не было жалости к себе. Только усталое, прожжённое жизнью принятие.
— Ты поэтому такая колючая? — слова как-то сами вырвались. Сам не знаю, зачем спросил такое. Может, любопытство, а может, сопереживание… В конце концов, я ничего не мог, кроме как спрашивать. Не лечить. Не спасать. Не утешать. Просто пытаться понять.
Она усмехнулась. Не обидно — скорее устало.
— Какой же ты всё-таки… — она помолчала. — …Я колючая, потому что вокруг одни идиоты. А боль — это просто бонус. Бесплатное приложение к жизни, которое никто не заказывал.
Я не знал тогда, смеяться или молчать. Поэтому просто сидел рядом и слушал, как завывает ветер в старых балках храма. Как где-то в темноте стрекочут сверчки. Как бьётся моё сердце — ровно, спокойно, почти в унисон с её дыханием.
---
С Харуто мы подружились как-то незаметно.
Он был тем, кто не давал мне замыкаться в себе. Когда я слишком долго молчал — он начинал рассказывать какую-нибудь дурацкую историю из своего прошлого, жестикулируя так, что рисковал задеть всё вокруг. Когда я слишком много работал — тащил меня на «перерыв», который на деле оказывался беготнёй по двору или дурацкими шутками. Когда я злился — он просто стоял рядом и молчал. Не пытался утешить, не лез с советами. Просто был рядом. И этого почему-то хватало.
— Ты странный, — сказал я ему однажды.
— Почему это? — он делал стойку на руках посреди главного зала, потому что ему было скучно. Ноги дрожали, но он держался. Капельки пота падали на пол с его лба.
— Ты всегда улыбаешься. Даже когда тебе больно.
Он замер. Руки дрогнули, но он удержался. Молчание затянулось. Я уже думал, что он не ответит, что я сказал что-то лишнее, что переступил какую-то невидимую черту.
— А ты откуда знаешь, что мне больно? — спросил он тихо. Голос потерял свою обычную игривость, стал низким, почти чужим.
— Я слышу, — ответил я. — Твой ритм. Он меняется, когда ты улыбаешься. Становится… громче. Будто ты кричишь, но не голосом.
Харуто молчал долго. Так долго, что я уже думал, он не ответит. Потом он аккуратно опустил ноги на пол, сел на корточки и посмотрел на меня снизу вверх. В его глазах не было обычной игривости. Было что-то другое — усталое, вымученное, но при этом благодарное.
— Знаешь, Судзуки, — сказал он. — Иногда я жалею, что ты можешь это слышать. А иногда… иногда я рад. Потому что хоть кто-то знает, что я не просто клоун.
— Ты не клоун, — сказал я.
— А кто?
Я задумался. Смотрел на его руку, на бинты, под которыми скрывалась та самая чудовищная сила, которую он так старался контролировать. На его глаза, в которых читалась усталость человека, который слишком долго притворялся.
— Ты — тот, кто не даёт другим рассыпаться. Даже когда сам уже на грани.
Он улыбнулся. Настоящей улыбкой — не той, которую он носил как маску, а той, которая появлялась, когда он забывал, что за ним наблюдают. Короткой, едва заметной, но такой настоящей, что у меня перехватило дыхание.
— Спасибо, — сказал он. — Но ты тоже не рассыпайся, ладно? А то кому я тогда буду свои истории рассказывать?
Я кивнул.
Мы больше ничего не сказали. Я просто стоял перед сидячим на полу Харуто в полумраке зала, слушая, как мерно гудят мониторы. И этого было достаточно.
---
Тренировки становились всё сложнее.
Игараси не давал мне расслабляться. Каждый день — новый вызов. Каждый день — предел, который нужно было преодолеть. Каждый день — падения и подъёмы, боль и усталость, желание всё бросить и упрямство, которое не позволяло этого сделать.
— Твоя главная проблема, — сказал он однажды. — Не в том, что ты недостаточно силён. Твоя проблема — ты боишься своей силы.
— С чего ты взял? — спросил я, вытирая пот со лба. Ладонь была шершавой от мозолей, пальцы дрожали от напряжения. Солнце слепило глаза, отражаясь от старых камней двора.
— Потому что ты до сих пор не используешь свой ритм на полную. Ты замедляешь врага, но не используешь это должным образом. Ты боишься, что не справишься. Что получишь травму из-за этого. Что навредишь тем, кто рядом.
Он был прав. Как всегда.
— Как перестать бояться? — спросил я.
— Никак. Страх не исчезает. Ты просто учишься действовать, несмотря на него.
Я закрыл глаза. Прислушался к ритму. К своему — громкому, тревожному, бьющемуся где-то в висках с бешеной скоростью. К его — ровному, спокойному, как у человека, который уже прошёл через всё и знает, что впереди.
Вдох. Выдох.
Синхронизация.
Время замедлилось.
Я открыл глаза. Игараси стоял напротив, не двигаясь. Пылинки застыли в воздухе, превратившись в крошечные неподвижные звёзды. Я сделал шаг. Потом ещё один. Потом — рывок.
Мой кулак врезался в его ладонь. Он успел поставить блок — рука не сдвинулась, будто никакого удара и не было. Но я видел — он напрягся. Хотя бы чуть-чуть. На мгновение его плечо дрогнуло, и этого было достаточно, чтобы я понял — я расту.
— Сейчас сильнее ударил, — сказал он. Его голос почему-то не был замедленным и растянутым. — Попробуй ещё раз.
Мы повторили. Снова. И снова. Пока мои руки не онемели, а ноги не перестали слушаться. Пока лёгкие не заполнились болью, а мышцы не начали гореть огнём. Пока я не упал на колени, пытаясь отдышаться, чувствуя, как каждый вздох режет грудь изнутри.
В тот день я впервые почувствовал, что могу. Что я способен на большее, чем просто выживать. Что я могу защищать.
---
Юми часто сидела со мной по ночам.
Не всегда разговаривала. Чаще — просто молчала. Иногда читала книгу при свете маленькой лампы, водя взглядом по строчкам и иногда останавливаясь на какой-нибудь особенно красивой фразе, перечитывая её снова и снова. Иногда смотрела в окно, на небо, на звёзды, которые почему-то не гаснут даже после всего, что случилось. Наверное, им было всё равно. На наши войны, на наши потери, на нашу боль.
— Почему ты не спишь? — спросил я однажды, когда мы очередной раз сидели в корпусе отдыха. Тишина давила, но не угнетала. Она была какой-то другой — тёплой, почти живой.
— Боюсь, — ответила она. — Что проснусь — а тебя нет.
— Я здесь, — сказал я. — Никуда не денусь.
— Знаю.
Она повернулась ко мне. В её глазах отражался свет лампы — тёплый, золотистый, почти живой. Она улыбнулась. Грустно. Нежно. Так, как улыбаются, когда боятся, что этот момент может оказаться последним.
— Расскажи мне что-нибудь хорошее, — попросила она.
Что-нибудь хорошее… Она сказала прямо как… Моя сестра. Как Мари. Тоже боится спать, тоже боится одиночества. Тоже просила рассказывать про «что-нибудь хорошее», когда ночь становилась слишком тёмной, а тени на стенах — слишком длинными.
— Например?.. — я спросил с лёгким колебанием в воздухе. Как будто боялся, что она испугается моего вопроса и просто уйдёт.
— Например, про сакуру.
— Что?.. — я больше не смог ничего сказать. Слова застряли в горле. Я смотрел на неё и не мог вымолвить ни звука, потому что в этот момент она совсем стала похожа на Мари. Так же склонила голову. Так же смотрела с надеждой.
Это было... Странно.
Я вспомнил. Про наш старый дом в Йокогаме. Про маму, которая собирала лепестки и складывала их в карманы фартука, а потом сушила их на подоконнике. Про Мари, которая говорила, что это сокровища, и прятала их в коробку из-под обуви, а потом перепрятывала, чтобы никто не нашёл. Про отца, который смеялся, глядя на нас, и качал головой: «Вечно вы со своим садом».
— Лепестки падали так медленно, — начал я. Мой голос слегка подрагивал. — Будто время остановилось. Будто этот момент должен был длиться вечность. Мы собирали их в коробку из-под обуви. Мари говорила, что так мы сохраним воспоминания…
Я рассказывал. А она слушала.
И мне казалось, что в этот момент — только я и она. И тишина. И ритм, который бился в унисон. И тот самый запах сакуры, которого давно уже не было, но который вдруг вернулся, наполнив комнату теплом и светом. Будто на мгновение мы оказались там, в прошлом, где всё было просто и понятно. Где не было мутантов, «Ризуму» и Астарота. Где была только сакура и мы.
---
Рёко была права. Боль не уходит. Она становится частью тебя.
Но есть кое-что ещё, что становится частью тебя, когда ты проводишь дни и ночи с людьми, которые стали тебе семьёй. Доверие. Тепло. Понимание. Та тихая радость, когда кто-то просто сидит рядом и не требует от тебя ничего, кроме твоего присутствия. Та минута, когда ты забываешь о страхе, о боях, о потерях — и просто чувствуешь, что ты не один.
Я всё ещё боялся. Боялся потерять их. Боялся, что однажды проснусь — и снова останусь один. Боялся, что ритм, который я так долго учился контролировать, вырвется наружу и навредит тем, кого я люблю.
Но я продолжал дышать. Продолжал тренироваться. Продолжал жить.
Потому что они были рядом.
И это давало мне силы.