Рёко шла по коридору медленно и очень осторожно, ступая так тихо, что даже её резонанс не улавливал бы таких шагов. Босые ноги касались холодного камня, она старалась, чтобы шаги не раздавались эхом по стенам, не возвращались к ней многократно усиленным, предательским звуком. Тень скользила вдоль стены — чёрная, бесшумная, почти живая. Казалось, она знала больше, чем её хозяйка, и молчаливо соглашалась с тем, что происходит.
Она остановилась перед дверью, ведущей в комнату Акиры. Ручка была холодной под пальцами. Металл холодил кожу, но внутри всё горело — от предчувствия, от тревоги, от того странного, липкого страха, который она не хотела признавать даже самой себе.
— Судзуки, рассказывай... — начала она шёпотом, толкая дверь и входя внутрь.
И замерла.
— Что?..
Кровать была пуста.
Смятое одеяло, подушка с вмятиной от головы — но никого. Комната казалась странно... мёртвой. Без присутствия человека. Без того самого тепла, которое остаётся после того, кто здесь жил. Будто он исчез не только телом, но и душой. Даже запах — его запах — казалось, уже выветрился, растворился в холодном ночном воздухе, просочившемся из приоткрытого окна.
Первым делом её внимание привлекло окно. Оно выглядело... неправильно. Будто было закрыто слишком... неплотно. Щель между рамой и подоконником была едва заметна, но для её тренированного глаза — слишком очевидна. Слишком правильная, чтобы быть случайной. Слишком аккуратная, чтобы её оставил ветер.
Рёко медленно подошла к окну. Сердце пропустило удар, когда она толкнула раму.
«Открыто...» — створка подалась легко, без сопротивления. Ночной воздух пахнул в лицо сыростью и холодом, пахнул прелыми листьями, мокрой землёй и чем-то ещё — далёким, почти забытым, но от этого не менее пугающим. Где-то далеко завывал ветер. — «Его нет. Проветривание или?..»
Она начала осматривать комнату, сканируя каждую деталь. Взгляд скользнул по тумбочке, по полу, по стулу, по стенам, по каждой тени, которая могла что-то скрывать. Она замечала всё — сдвинутый на миллиметр стакан, чуть повёрнутую рамку, едва заметную пылинку на подоконнике.
И замер на кровати.
Из-под подушки что-то торчало. Белый уголок. Бумага. Чужая, неправильная, не из их мира.
Рёко потянулась к нему, пальцы чуть дрожали. Она вытащила конверт. Обычный почтовый конверт, слегка помятый, будто его мяли в руках, будто тот, кто его прятал, сомневался до последнего — рвать или оставить, спрятать или уничтожить.
«Записка?.. Но кому?»
Она осмотрела его. На обороте, аккуратным, почти каллиграфическим почерком, было что-то написано. Видимо, Акира упустил это из виду, когда прятал. Слишком спешил, слишком нервничал, слишком боялся.
«Акира, надеюсь, что ты когда-нибудь найдешь эту записку... Это мама. Я хотела извиниться перед тебч. За всё...»
Рёко замерла. Сердце сжалось. Кровь отхлынула от лица, оставив после себя только холод и пустоту. Пальцы, державшие конверт, побелели.
«Мама?.. Но его мать... Она же...»
Она знала эту историю. Знала, что родители Акиры погибли. Знала, как сильно это его ранило. И теперь эта записка... от матери? Которая не могла её написать, потому что была мертва? Которая не могла оставить её здесь, потому что её не было в живых уже много лет?
Остальная часть слов уходила в изогнутую часть внутрь конверта, скрытая от глаз. Она развернула конверт, пытаясь прочитать остальное, как вдруг...
Оттуда выпала вторая бумажка.
Маленькая, сложенная вчетверо. Она тут же привлекла внимание Рёко, упав на пол и выделяясь белым на тёмных камнях. Будто специально ждала этого момента. Будто знала, что её найдут. Будто всё было рассчитано с самого начала.
Рёко подняла её. Развернула.
Прочитала. Всё.
Каждая строчка врезалась в память, как раскалённое тавро. Слова горели, оставляя следы на сетчатке, на коже, на самой душе. Она читала и не могла остановиться, хотя каждая следующая фраза была страшнее предыдущей.
«Акира Судзуки.
Ты мне нужен. Один. Без посторонних.
Я знаю тебя. Хорошо знаю. Лучше, чем ты думаешь. Лучше, чем ты сам себя знаешь.
В эту полночь. Заброшенная церковь на окраине. Та, что у старого кладбища. Приходи один. Если приведёшь кого-то — я узнаю. И тогда мне придётся убить вас всех.
Не рассказывай об этой записке никому. Не делись своими планами. Если кто-то узнает — я пойму. И тогда будет хуже. Намного хуже.
Ты хочешь знать правду о себе? О своей семье? Тогда приходи.
P.S. Я уже был здесь сегодня. Я мог убить тебя во сне. Игараси. Всех твоих друзей. Но не стал. Подумай об этом. Второго шанса... Я не дам.
— Ясу Кагэяма»
«Так вот оно... Что?»
В голове Рёко всё смешалось. Гнев, страх, обида, понимание — всё разом накрыло ледяной волной. Она стояла посреди пустой комнаты, сжимая в руке чужую записку, и не могла дышать. Воздух застрял в лёгких, не желая ни входить, ни выходить.
Она перевернула записку другой стороной — пусто. Больше ничего. Ни подсказок, ни объяснений, ни координат. Только адрес. Только время. Только угроза.
— Вот же балда, Судзуки!.. — прошипела она сквозь зубы. Голос дрожал от ярости и тревоги, срывался на хрип, готовый перейти в крик. — Взрослый уже, а туда же! Один на ночь глядя...
Она сжала кулак, скомкав записку в руке. Бумага жалобно хрустнула, превращаясь в бесформенный комок. Но слова никуда не делись. Они всё ещё жгли ладонь, всё ещё стучали в висках, всё ещё толкали вперёд.
«Церковь на окраине. У старого кладбища. Полночь» — Рёко посмотрела на часы. Полночь наступила пять минут назад. — «Успею догнать?.. А если он уже там? А если его...» — её внутренний голос дал трещину. Она не хотела додумывать конец этой фразы. Не могла. Не сейчас.
— Чёрт бы тебя побрал, Судзуки... — она уже бежала к выходу из комнаты. Босые ноги стучали по холодному камню, но она не чувствовала холода. Адреналин заглушал всё — боль, страх, сомнения. — Только попробуй умереть, придурок! Я тебя сама прикончу, если ты хоть волос с головы потеряешь!
---
Она вылетела из храма, даже не думая о скрытности.
Ночной воздух ударил в лицо — холодный, влажный, пахнущий приближающимся дождём и чем-то ещё — металлическим, резким, как запах крови перед грозой. Звёзды скрылись за тучами, луна тоже куда-то исчезла, будто даже она не хотела быть свидетелем того, что должно случиться. Только редкие фонари разгоняли тьму жёлтыми, дрожащими пятнами, но Рёко бежала в темноту, не боясь споткнуться.
Рёко бежала. Быстро. Так быстро, как только могла.
Ветки хлестали по лицу, оставляя тонкие, едва заметные царапины, но она не останавливалась. Камни впивались в босые ноги, врезались в подошвы, но она не чувствовала. Воздух обжигал лёгкие, вырывался обратно хриплыми, рваными выдохами, но она не замедлялась.
«Идиот!» — думала она, перепрыгивая через поваленное дерево. — «Кретин! Самоубийца! Зачем ты пошёл один? Почему не сказал? Почему не позвал?»
Она знала ответ. Потому что он боялся за них. Потому что он не хотел рисковать их жизнями. Потому что он думал, что справится сам. Потому что он был таким же дураком, как и все, кто пытается нести мир на своих плечах, забывая, что плечи могут сломаться.
«Дурак! Ты не справишься один. Никто не справляется один!» — она вспомнила разговор с ним сегодня вечером. Его дрожащие руки, его неестественную улыбку, его пульс — слишком частый, слишком рваный. Она знала, что он что-то скрывает. Знала, но не стала давить. — «Почему? Почему я не спросила? Почему не заставила его говорить?»
Слеза скатилась по щеке, но её тут же унесло встречным ветром. Рёко даже не заметила — или сделала вид, что не заметила.
«Боялась? Боялась, что если начну задавать вопросы, то услышу ответы, которые не смогу принять? Боялась, что он скажет что-то, что разрушит наш хрупкий мир?! Какие... Глупые отмазки...»
А теперь он ушёл. Один. К неизвестному врагу, который уже был здесь, который мог убить их всех, но почему-то не стал.
«Почему? Зачем ты ему, Судзуки? Что в тебе такого особенного? Что он хочет от тебя? И почему именно сейчас?»
Она бежала. Дорога вилась между старыми деревьями, терялась в темноте, снова появлялась. Где-то вдалеке выли собаки — тоскливо, протяжно, будто чуяли смерть. Или просто чувствовали, что этой ночью кто-то не вернётся домой.
«Успею ли?.. А если нет? Что я скажу Юми? Что скажу остальным?» — она не хотела думать об этом. Не могла.
— Судзуки! — крикнула она в темноту, но в ответ — тишина. Только ветер в ветвях да её собственное дыхание — хриплое, рваное, на грани.
Она бежала дальше. Сквозь ночь. Сквозь страх. Сквозь сомнения.
«Держись, Судзуки. Я иду. Я обязательно успею».
---
Дорога к церкви тянулась бесконечно.
Каждый шаг давался с трудом, но не от физической усталости — ноги болели, в бёдрах кололо, лёгкие горели огнём — а из-за бесконечного чувства вины, грызущего изнутри. Мысли крутились в голове, как заевшая пластинка, повторяя одно и то же.
«Что, если он уже там? Что, если они уже встретились? Что, если он уже...»
Она отгоняла эти мысли. Не сейчас. Нельзя сейчас раскисать. Сначала надо добраться. Сначала надо найти его. А потом — будь что будет. Потом она сможет плакать, если будет нужно. Потом — но не сейчас.
Она вспомнила тот день. Тот самый, когда они впервые встретились с Астаротом. Как клинок прошёл в сантиметре от её лица. Как чёрное пламя выжгло всё вокруг. Как она смотрела в его глаза — пустые, холодные, бездонные — и видела там свою смерть.
Тогда она выжила. Выжила, потому что он её пощадил. Потому что она была ему неинтересна. Потому что он играл с ней, как кошка с мышкой, и в какой-то момент ему просто надоело.
«Я не позволю ему умереть! Не позволю повториться тому кошмару!» — она бежала. Мимо старых домов, мимо заброшенных построек, мимо кладбища, которое уже виднелось вдалеке.
— Держись, Судзуки! — крикнула она снова. — Я уже рядом!
---
Церковь возникла перед ней внезапно.
Массивная, чёрная, зловещая — она возвышалась над кладбищем, как памятник всем их страхам, как каменный страж, охраняющий покой мёртвых и тайны живых. Разбитые витражи, облупившаяся штукатурка, покосившаяся дверь — всё это дышало смертью, дышало концом. Даже воздух здесь был другим — спёртым, тяжёлым, будто сама земля под ногами помнила, сколько людей ушло из этого мира навсегда.
Рёко остановилась у входа, пытаясь отдышаться. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, ноги дрожали от напряжения. Босые ступни были в ссадинах и мелких порезах, но она не замечала боли.
«Он здесь» — подумала она. — «Я чувствую. Его ритм. Он... здесь!»
Она шагнула внутрь.
Тишина.
Гулкая, тяжёлая, почти осязаемая. Пыль висела в воздухе, не шевелясь. Где-то в темноте капала вода — мерно, однообразно, как метроном, отсчитывающий последние секунды чьей-то жизни. Стены давили, потолок нависал, пол холодил босые ступни.
Рёко огляделась. Пусто.
Как вдруг она услышала...
— ...Тогда хватит игр, — чей-то голос... не Акиры, но он казался ей до боли знакомым. Холодным. Расчётливым. Бесчеловечным. Она слышала его раньше. В записях. В отчётах. В своих кошмарах.
— СУДЗУКИ! — крикнула она, двинувшись вперёд, туда, откуда доносились звуки.
Резонанс работал на пределе, улавливая малейшие колебания воздуха, малейшие изменения ритма. Глаза Рёко были расширены до предела, а зрачки узкие, как будто кончик булавки. Она стояла в дверях церкви, тяжело дыша после бега. Босая, растрёпанная, в одной куртке на голое тело — она не думала, как выглядит, не думала, что скажут другие. Её взгляд метался по залу, ища цель.
И нашёл.
Она смотрела прямо на Сираиси.
Всё это произошло за долю секунды.
— УБЛЮДОК! СДОХНИ!
Вся боль, вся ярость, весь страх, накопленные за последние часы, выплеснулись наружу в этом одном крике. И вслед за ним, с её ладоней, сорвалась фиолетовая волна — мощная, плотная, как стена, — готовая смести всё на своём пути. Готовая защитить. Готовая уничтожить.