В ту ночь я не спал. В ту самую ночь, что нашёл записку.
Не потому, что не хотел. Не потому, что кошмары душили — они давно стали привычными, почти родными, как тот самый ритм, что бился в висках по ночам. Я просто лежал на кушетке, смотрел в потолок и считал трещины на старой штукатурке. Раз, два, три… сбивался, начинал заново. Где-то за стеной тикали часы. Где-то далеко гудели мониторы в главном зале. Где-то в груди бился ритм — мой, чужой, непонятный, такой же старый, как эти трещины, и такой же бесконечный.
Я думал о Кайто. О том, что мог бы сделать иначе. О том, что если бы тогда, в парке, под дождём, я просто сказал: «Идём со мной» — может быть, всё было бы по-другому. Может быть, он был бы сейчас здесь. С нами. Живой. Я представлял его улыбку, его громкий смех, его вечные сэндвичи с ветчиной и сыром. И пустота в груди становилась всё больше.
Я думал о родителях. О Мари. О том, что они никогда не узнают, кем я стал. О том, что я никогда не узнаю, кем они были на самом деле — не теми, кого я помню, а теми, кто подписал контракт с Хаос-Геномом, кто согласился на эксперименты, кто потом рискнул всем, чтобы спасти меня. Я пытался представить их молодыми, испуганными, стоящими перед выбором. И не мог. Потому что в моей памяти они были просто мамой и папой. И этого должно было быть достаточно.
Я думал о Юми. О том, как она смотрела на меня в тот вечер, когда принесла чай. О том, как её глаза блестели в полумраке, отражая свет единственной лампы. О том, как она сказала однажды: «Ты плохо врёшь». Она знала. Чувствовала. Но не давила. Просто ждала. Как тогда, в школе. Как всегда.
Я думал о Рёко. О том, как она сказала: «Расскажи что-нибудь хорошее» — и в её голосе не было насмешки. Только тихая, почти материнская нежность, которую она так тщательно прятала под маской колючей грубости.
Я думал о Харуто. О том, как он улыбается, когда внутри него всё кричит от боли. О том, как он держится, хотя его рука — та самая, которую он прячет под бинтами — живёт своей жизнью и борется с ним за контроль. О том, как он однажды сказал: «Иногда я жалею, что ты можешь это слышать. А иногда — рад».
Я думал об Игараси. О том, что он скрывает. О том, что знает больше, чем говорит. О том, что его голубые прожилки пульсируют не только от мутации — от тяжести секретов, которые он несёт. О том, что он тоже когда-то был на моём месте. Один. Напуганный. Без понятия, что делать дальше.
Я думал. Думал. Думал.
Обо всём и всех.
А потом я сел.
Не потому, что услышал что-то. Потому что почувствовал.
Тишина в комнате стала другой. Более плотной. Более… живой, что ли. Будто кто-то только что стоял здесь и дышал. Будто воздух ещё хранил отпечаток чужого присутствия — лёгкий, едва уловимый, но от этого не менее пугающий.
Я повернул голову к тумбочке.
Это точно исходило от записки. От той самой, что мне оставил Сираиси.
Лист бумаги. Белый, сложенный пополам. Аккуратный, почти стерильный — как всё, что связано с Хаос-Геномом.
Я протянул руку. Пальцы всё ещё дрожали. Не от холода — от предчувствия.
Бумага была холодной. Но не той холодностью, которая бывает у предметов, долго пролежавших в прохладной комнате. Другой. Глубинной. Будто её касались руки, которые никогда не знали тепла. Руки, привыкшие к скальпелям, кнопкам, клавиатурам и безмолвным подвалам.
И ещё — ритм.
Слабый, едва уловимый. Чужой. Он пульсировал на бумаге, как застывшая капля крови. Как отпечаток чужой души, оставленный на время. Я никогда не чувствовал ничего подобного — ритм без тела, пульс без сердца.
Я развернул лист.
Аккуратный, почти каллиграфический почерк. Ровные строчки, чёткие линии. Человек, который писал это, был уверен в себе. Не боялся, что его почерк выдаст эмоции. Не боялся вообще ничего.
“Акира Судзуки.
Ты мне нужен. Один. Без посторонних.
Я знаю тебя. Хорошо знаю. Лучше, чем ты думаешь. Лучше, чем ты сам себя знаешь.
В эту полночь. Заброшенная церковь на окраине. Та, что у старого кладбища. Приходи один. Если приведёшь кого-то — я узнаю. И тогда мне придётся убить вас всех.
Не рассказывай об этой записке никому. Не делись своими планами. Если кто-то узнает — я пойму. И тогда будет хуже. Намного хуже.
Ты хочешь знать правду о себе? О своей семье? Тогда приходи.
P.S. Я уже был здесь сегодня. Я мог убить тебя во сне. Игараси. Всех твоих друзей. Но не стал. Подумай об этом. Второго шанса… Я не дам.
— Ясу Кагэяма“
Кто-то был здесь. В храме. В нашем убежище. В моей комнате. Прошёл мимо всех защит, мимо Рёко с её резонансом, мимо Харуто, который спит с открытым глазом, мимо Игараси, который, казалось, знает всё. Просто вошёл. Прошёл. Оставил записку.
И не убил.
Почему?
“Я мог убить тебя во сне. Но не стал” — мои глаза скользили по строчкам, выхватывая самые страшные слова, самые тяжёлые обещания.
Ритм в груди забился быстрее — тревожный, рваный, как сердце загнанного зверя.
“Ты хочешь знать правду о себе? О своей семье?” — Хочу. Больше всего на свете.
Я посмотрел на часы. Девятнадцать часов. Пять часов до полуночи.
Пять часов, чтобы решить — идти или нет.
Я встал. Подошёл к окну. Приоткрыл створку — ночной воздух пахнул в лицо, холодный, свежий, пахнущий сыростью и свободой. Звёзды на небе были тусклыми, будто они тоже боялись того, что должно случиться.
«Если приведёшь кого-то — я узнаю. И тогда мне придётся убить вас всех» — я вспоминал прочитанные строки. Они въелись в память, как ожог.
Я не мог рисковать. Не мог ставить их под удар. Не после всего, что они для меня сделали.
Я спрятал записку под подушку. Лёг. Спать я точно не буду. Но нужно хотя бы попытаться. Нужно дожить до полуночи.
---
Тем временем в храме было тихо.
Харуто спал в своей комнате, раскинувшись на кушетке, как морская звезда, выброшенная на берег. Левая рука, перебинтованная, свисала вниз, почти касаясь пола. Он посапывал — негромко, но с таким удовольствием, будто во сне ему снилось что-то очень вкусное. Иногда его пальцы дёргались, сжимались в кулак — там, под бинтами, его «красотка» жила своей жизнью, даже когда хозяин спал. Иногда он что-то бормотал — неразборчиво, но довольно эмоционально. Будто даже во сне спорил с кем-то.
В комнате Юми горел ночник. Маленький, тусклый, но достаточный, чтобы разогнать тьму по углам. Она сидела на кушетке, поджав ноги, и смотрела в одну точку на стене. Не спала. Уже несколько часов. Мысли крутились вокруг Акиры — она что-то почувствовала. Что-то очень нехорошее. Её телепатия, её чувствительность к ритмам — всё это сейчас работало против неё, рисуя картины одна страшнее другой.
«Что с тобой, Акира?» — она прижала ладони к груди, будто чувствуя его ритм. Далёкий, тревожный, сбивчивый. Такой же, каким он был в тот день, когда она впервые сказала ему: «Уходи».
Она хотела пойти к нему. Спросить. Просто быть рядом. Но что-то останавливало. Какой-то внутренний голос, который шептал: «Не сейчас. Он должен сам. Ты не можешь всё время его спасать».
Она легла, укрылась пледом. Закрыла глаза. Но сон не шёл.
---
В главном зале горели мониторы. Игараси сидел перед ними, подперев голову рукой, и смотрел на карту с шестью точками. Глаза слипались, веки тяжелели, но он упрямо боролся со сном. Ещё немного. Ещё несколько минут. Надо проверить маршруты, сверить координаты, убедиться, что всё готово.
Он не знал, что в эту самую ночь кто-то прошёл мимо его защит. Не знал, что записка уже лежит под подушкой Акиры. Не знал, что его семья — те, кого он поклялся защищать — снова оказалась на грани.
Голова клюнула вниз. Он дёрнулся, выпрямился. Посмотрел на тёмный экран, на отражение собственного усталого лица. Синие прожилки на его руках пульсировали ровно, спокойно — но в их пульсации читалось что-то тревожное, что-то, что он сам пока не осознавал.
«Ещё немного», — подумал он. — «Ещё немного, и всё закончится».
---
Рёко не спала.
Она лежала на своей кушетке, укрытая тонким пледом, и смотрела в потолок. Сон не шёл. Мысли крутились, натыкались друг на друга, разбегались и возвращались снова. Как белки в колесе.
Она вспоминала сегодняшний вечер. Как зашла в комнату Акиры. Как он сидел на кушетке, бледный, с дрожащими руками. Как его глаза бегали по сторонам, будто он что-то прятал. Как его пульс — она чувствовала его даже без резонанса — был слишком частым, слишком рваным.
«Ты плохо врёшь, Судзуки» — она знала. Чувствовала. Но не стала давить.
Почему?
Может, потому что сама когда-то была на его месте? Может, потому что знала, как это важно — когда тебя не заставляют говорить, когда дают время, когда просто ждут?
А может, потому что боялась. Боялась, что если начнёт задавать вопросы, то услышит ответы, которые не сможет принять.
«Врёшь, Судзуки. Но я узнаю, в чём дело. Обязательно» — она закрыла глаза. Прислушалась к резонансу.
Ритм Акиры был далёким, но всё ещё слышным. Тревожным. Сбивчивым.
Она попыталась отключиться, заснуть, но не могла. Что-то не давало покоя. Какая-то мелочь, которую она упустила. Какая-то деталь, которая не вписывалась в картину.
«Что ты скрываешь, Судзуки? И почему я не могу это игнорировать?»
Она повернулась на бок, уткнулась лицом в подушку. Сон не шёл.
Где-то за стеной тикали часы. Где-то далеко гудели мониторы. Где-то в груди Акиры бился его чужой, непонятный ритм.
А она всё слушала. И ждала.
---
Я встал с кушетки, когда часы показали без четверти одиннадцать.
Ноги были ватными, но я знал — если не пойду сейчас, то не пойду никогда. Страх сковывал движения, заставлял сомневаться, искать причины остаться. Но я нашёл одну причину уйти.
Правда.
Я хотел знать правду. О себе. О своей семье. О том, почему моя жизнь превратилась в этот бесконечный кошмар.
Я замер на секунду. Хотел постучаться к Юми прямо в мыслях. Хотел сказать: «Юми, я ухожу. Если я не вернусь — знай, что ты была права. Я действительно плохо вру».
Но не стал.
Не мог рисковать.
Я перелез через окно и аккуратно прикрыл его снаружи. Ночной воздух обжёг лицо, заставил поёжиться. Луна скрылась за тучами, звёзд не было видно. Только тьма и я.
---
Дорога до церкви заняла около часа.
Я шёл быстро, почти бежал. Чем дальше от храма, тем темнее становились улицы. Фонари горели через один — некоторые были разбиты, некоторые просто не работали. Тени танцевали на стенах домов, скользили по асфальту, прятались в подворотнях, перепрыгивали с одного угла на другой, будто играли в какую-то свою, зловещую игру.
Город спал. Редкие машины проезжали мимо, не замечая меня. Ни души. Только я и мои мысли. Только ритм в висках и страх в груди.
Я думал о том, что ждёт меня впереди. О том, кто этот Ясу Кагэяма. О том, почему он знает меня. О том, зачем ему нужен я, один, без посторонних.
Я думал о родителях. О Мари. О том, что я, возможно, никогда не знал их настоящих. Что они были не просто мамой и папой — они были частью чего-то большего. И ужасного.
Я думал о Кайто. Опять о том, что если бы я тогда, в парке, не убежал — может быть, всё сложилось бы иначе. Может быть, он был бы сейчас со мной.
Я думал о Юми. О том, что она будет делать, когда узнает, что я ушёл. О том, простит ли она меня. О том, будет ли ждать.
Я думал о Рёко. О том, что она, наверное, уже поняла — что-то не так. Что её резонанс, наверное, улавливает мой тревожный ритм даже на расстоянии. Что она, возможно, уже встала с кровати.
Я думал о Харуто. О том, что он скажет, когда проснётся. Наверное, пошутит. Наверное, скажет: «Ну ты и идиот, Судзуки». И улыбнётся своей кривой улыбкой. Если я, конечно, вернусь.
Я думал об Игараси. О том, что, может быть, он специально не останавливает меня. Проверяет? Испытывает? Или просто верит, что я справлюсь.
---
Церковь возникла передо мной внезапно.
Массивный силуэт на фоне чуть более светлого неба, острый шпиль, уходящий в тучи, разбитые витражи, в которых не осталось ни одного целого стекла. Вокруг — кладбище. Старые, покосившиеся кресты, заросшие мхом надгробия, высокая трава, в которой прятались тени. Ветер шевелил сухие листья, гонял их по земле, заставляя шептаться и шуршать.
Я остановился у входа.
Сердце колотилось где-то в горле. Ритм бешено пульсировал в висках, отдаваясь в зубах, в затылке, в каждой клетке тела.
«Я пришёл» — подумал я. — «Я здесь».
Шагнул внутрь — и тишина накрыла меня с головой.
---
В этот момент в храме было тихо.
Рёко лежала на кушетке, закрыв глаза. Она не спала. Всё ещё слушала. Всё ещё ждала.
Ритм Акиры стал далёким. Слишком далёким. Будто он ушёл куда-то, куда её резонанс не доставал.
Она села. Посидела секунду. Потом встала.
«Схожу, проверю. Просто проверю. Если спит — уйду» — она тихо встала с кровати.
Постояла секунду, две.
«Ну нет! Я не могу!» — она прыгнула обратно на кровать. — «Что со мной не так?!»
Рёко уткнулась в подушку лицом и начала мычать, издавая неистово пискливый звук — что-то среднее между стоном и возмущением. Подушка глушила звук, но не глушила эмоции.
Через ещё пару секунд она перевернулась на спину, уставившись в потолок.
«Этот идиот что-то скрывает, я уверена!» — она вспоминала его лицо сегодня вечером, когда принесла чай. Этот затравленный взгляд, эту неестественную улыбку, которая не касалась глаз. Эту дрожь в руках, которую он пытался скрыть, сжимая чашку.
Рёко видела ложь за километр. Её резонанс улавливал малейшие изменения в ритме — и ритм Акиры сегодня вечером был неправильным. Слишком частым. Слишком рваным. Слишком… испуганным.
«Я не извращенка!» — мысленно одёрнула она себя, чувствуя, как щёки начинают гореть даже в темноте. — «Я делаю это ради него самого, моя совесть чиста...»
Она села на кушетке. Посидела секунду. Потом встала.
«Схожу, проверю. Просто проверю. Если он спит — уйду. Никто не узнает»